Владимир Сыров – Не все мухи попадают в Ад (страница 29)
Как…?
Обрывки воспоминаний, бессвязные, словно кадры из чужого фильма, мелькают перед внутренним взором. Муха… сетка из тысячи солнц… жужжание… чей-то голос… Повелитель… сила… Что это? Где я? Кто я? Голова мутная, мысли путаются, не желая складываться в цельную картину. Вспышки – гниющий фрукт… теплая кровь… собака… поглощение… Нет. Не понимаю. Слишком много информации, слишком… всё… слишком.
Инстинктивно делаю шаг, потом другой. Лапы послушно выносят меня из темного угла двора, на залитую солнечным светом улицу. Внутри – зудящее беспокойство, глухая, тянущая боль, словно внутри зияет пустота, которую необходимо заполнить. Но чем? Непонятная цель манит вперед, как невидимый поводок. Что-то… нужно сделать. Найти… кого-то…
Голос… снова этот голос. Глубокий, вибрирующий, словно проникающий в самую суть моего существа. В моей… голове? Чей он? Мой? Нет… чужой. Но… я его слушаю.
Пересекаю дорогу, чуть не попав под колеса проезжающего мимо автомобиля. Водитель сигналит, гневно кричит что-то мне вслед. Не обращаю внимания. Впереди… вижу их. Женщина. Молодая. Велосипед. Ребенок. Маленький. Пухлый. Розовый.
Мать отходит… Тело осталось одно, без защиты.
В глазах вспыхивает красный огонь. Тело напрягается, каждая мышца дрожит от предвкушения. Из груди вырывается низкое, утробное рычание. Еще мгновение – и я срываюсь с места. Молниеносный бросок. Острые клыки. Крики. Всё происходит как в тумане, словно кто-то нажал на кнопку ускоренной перемотки.
Клыки встречают неожиданно слабое сопротивление. Хруст ломких костей. Пронзительный крик – и теплый, соленый вкус крови заполняет пасть.
Пытаюсь вырваться из-под контроля, но не могу. Тело движется само, подчиняясь чужой, темной воле.
Но голос тонет в вихре чудовищного голода, в пульсирующей темной энергии, вырывающейся изнутри. Темные нити вырываются наружу, опутывают маленькое тело, вгрызаются в нежную кожу. Рву плоть, не чувствуя ни боли, ни сожаления. Только жгучую, всепоглощающую жажду.
Темные нити пульсируют, сжимаясь все туже. Тело ребенка искажается, расплывается, словно восковая фигурка в пламени. Остается лишь пустая одежда и энергия. Чистая, яркая, слепящая. Она втекает в меня мощным потоком, обжигая, разрывая изнутри.
Выбежала мать. Увиденное парализовало её. Большая чёрная собака, прижавшая её ребёнка к земле… Кровь… разорванная одежда… Мир вокруг померк, звуки слились в неразборчивый гул. Страх, ярость, ненависть – эти чувства накатили на неё одновременно, душащей волной, отнимая дар речи и способность двигаться. Но материнский инстинкт оказался сильнее ужаса. Она бросилась вперёд, спотыкаясь, задыхаясь от крика, застывшего в горле.
Но преодолев парализующий страх, за доли секунд добравшись до места, где ещё мгновение назад видела собаку, не обнаружила её. Сын сидел на земле, в порванной, окровавленной одежде, бледный, словно полотно. Его кожа слабо сияла чем-то едва уловимым. На лице застыло выражение дикого ужаса и недоумения. Нападавшего не было. Лишь тонкий слой пепла кружился вокруг ребёнка, оседая на траву. И кровь. Много крови.
Мать бросилась к «сыну», прижала его к себе, целуя в макушку.
– Мама…, – прошептали чужие губы. Женщина не заметила ни странного блеска в глазах «ребенка», ни неестественной жесткости его движений. Не почувствовала исходящего от него холодного, чуждого запаха. Она была слишком счастлива, что ее малыш цел.
А внутри… внутри новой оболочки бился ужас.
Мысленно я кричал. Но этот крик – жалкая трещина на монолите чужой воли, чужой силы, чужой сущности. Темная волна захлестывала его, стирая последние осколки личности, воспоминаний, самого себя.
И вместе с ним угас и ребенок. Его собственное «я», его маленькая жизнь, его мысли и чувства – все поглощалось ненасытной пустотой, заполнявшей теперь это тело.
Пустота внутри утихла. Голод исчез. Голос замолк.
Остался… просто ребенок. С пустыми, распахнутыми от страха глазами. Он не помнил, кто он.
…Я… не помнил, где я. Не помнил ничего. Ни матери, ни дома, ни себя. В моей голове тишина.
Я просто стоял. Маленький, потерянный в огромном, непонятном мире. И дрожал. От холода. От страха.
Глава 14
"Твою ж мать! Что это было?! П-почему я тут лежу... что здесь произошло?" — воскликнул Кирилл, больше про себя, чем вслух. Ощущая лишь детское непонимание и отрешенность, он осматривал плац. Всего мгновение назад,
Дети вокруг уже потихоньку приходили в себя: кто-то начинал шевелиться, неуверенно оглядываться по сторонам. Кто-то тут же впадал в панику, кто-то отрешенно уставился в пол, а кто-то ещё оставался без сознания.
Кирилл снова осмотрел всё вокруг, теперь уже более цепким взглядом, выискивая детали и пытаясь осознать происходящее. Ему
Сам он пока не спешил вставать: повезло, что не придавил никого сам, и его тоже не задело. Из своего положения лёжа он медленно перевел взгляд со стены бункера на толпу сгрудившихся детей.
И наконец, Кирилл повернул голову, устремляя взгляд вглубь плаца...
– БУЭ, ГЛ... – Увиденное вызвало почти физическую реакцию. При виде десятков раскуроченных, окровавленных взрослых тел, разбросанных по всей площади плаца, он едва сдержал рвотные позывы.
Многие тела были укутаны в глубокие балахоны или капюшоны, скрывавшие лица и руки. На одежде виднелись темные, запекшиеся пятна крови. Рядом лежали и тела сопровождающих – множество тел сотрудников полигона. Всех "наших", без исключения, объединяла одна жуткая деталь, которую Кирилл заметил сразу: единственная рана на груди, прямо около сердца. Это выглядело как след от глубокого, пронизывающего удара острым предметом. Кирилл видел такое у себя на пятках, когда не везло наступить на старый гвоздь на какой-нибудь забытой стройке, но здесь ранение гораздо больше.
Шок и ужас от этой картины были почти невыносимы, но сквозь них пробивалось и что-то другое. Исчезновение взрослых, тех, кто всегда был главным и устанавливал правила, создало не просто пустоту, а жуткий вакуум. И в Кирилле, привыкшем в своем маленьком мире добиваться признания и места под солнцем, пусть и не лучшими способами, это породило странную смесь страха и острого желания понять, что же произошло. Потребность действовать, осмотреться – она нарастала, вытесняя оцепенение.
Взрослых не было. Значит, самыми старшими здесь теперь были они – дети его возраста, он и еще десяток других. Но быстрый взгляд показал: никто из них не спешил подняться или начать действовать. Они лежали так же оцепеневшие или испуганные. Даже этот Пылаев... он тоже оставался недвижим.
Среди нарастающего ужаса и хаоса, в сознании Кирилла
Он резко поднялся. Но быстрое движение отозвалось в голове оглушающей слабостью. Мир перед глазами на мгновение затянуло рябью, появились темные плывущие точки, и голова закружилась так сильно, что пришлось замереть, цепляясь взглядом за землю.
Постояв так пару секунд, он мысленно упрекнул себя за неосторожность, вдохнул и медленно выдохнул. Головокружение отступило, и теперь, стоя, он смог охватить взглядом гораздо большее пространство, пытаясь осмыслить увиденное и понять, что делать дальше. Он не был ни стратегом, ни спортсменом, ни знатоком поведения в чрезвычайных ситуациях. Но кое-какие знания все же имелись. Возможно, они отложились из рассказов отца, который был офицером, а возможно – из обязательных школьных уроков.
На тех занятиях, которые многие считали просто странной физкультурой, их учили техникам «регулирования тела» и «ментальной стабилизации ядра». Тогда это казалось скучным и непонятным, но теперь Кирилл осознал истинный смысл: это были практики по сохранению самообладания и контроля над своим телом и разумом в стрессовых ситуациях. Их цель – не дать панике парализовать волю, не допустить «дестабилизации дара».