Владимир Суворов – Тень Железного клыка (страница 8)
Он видел и понимал: теперь это не просто страх – это паника.
И самое страшное, что никто не видел ничего. Опять ничего.
Позже в отделе он долго сидел над картой, где красным отмечал места убийств.
Свалка – январь.
Подстанция – апрель.
Расстояние между ними больше двадцати километров.
Платонов был в кабинете, он подошёл, поставил кружку с остывшим чаем.
– Думаешь, он местный?
Серов прищурился и ответил:
– Он всё видит. Он рядом.
– Может, бродяга?
– Нет. Он слишком уверен. У бродяг нет такой холодной уверенности.
Он посмотрел на карту, потом на окно, где таяло отражение вечернего света.
– Теперь он почувствовал вкус, – сказал Серов тихо. – И уже не остановится.
В тот вечер в селе снова пораньше задвинули засовы да по закрывались на крючки. Женщины перестали выходить на улицу, как только темнело, дети уже не играли во дворах как раньше.
Мужики и то опасались в одиночку ходить по ночам.
Но никто из них не видел, не слышал, не чувствовал – где тот, который творит все это.
А он, возможно, проходил мимо, серый, не заметный словно тень, и улыбался, глядя, как в каждом доме, раньше, чем обычно зажигается свет.
А утром, двадцать третьего апреля, в дежурной части зазвонил телефон.
Дежурный снял трубку и десять секунд побледнел.
– Товарищ капитан… Вас срочно вызывают на Алма-Атинскую.
– Что там? – Серов остановился, глядя на дежурного.
– Говорят… убили женщину. И, кажется, ребёнка.
Серов замер, сжимая ремень на груди.
Внутри всё оборвалось.
Началось.
Капитан Серов добрался до улицы Алма-Атинской за 7 минут – «Волга» милиции летела сквозь утреннюю прохладу, под колёсами трещал гравий.
Двор жилого дома был пуст. Только у подъезда стояла скорая – красный крест на белом кузове выглядел слишком ярко на фоне еще серого неба.
Дежурный врач, худой мужчина с мешками под глазами, курил прямо под навесом. Увидев Серова, быстро затушил сигарету.
– Вы следователь?
– Да. Что у вас?
– Двое. Женщина и молодая девушка. Мать и дочь, как говорят соседи.
Подъезд пах сыростью и мылом. На площадке второго этажа находились двое, санитар с носилками и медсестра.
Дверь в квартиру была распахнута. На косяке – бурые подтеки.
Серов вошёл, стараясь дышать ртом.
В квартире стояла тишина, только часы на стене тикали – «тик-так, тик-так» – будто издеваясь над тем, что здесь времени больше нет.
В прихожей следы крови тянулись полосами, уходя в комнату.
Там – два тела. Женщина средних лет, полная, в ночной сорочке, животом вниз. Рядом – худенькая девушка лет двадцати пяти, на полу, словно пыталась отползти.
На обеих – десятки колото-резаных ран. На шее – пустота.
Головы лежали отдельно – аккуратно, почти симметрично, будто их положили специально.
Кровь впиталась в половики, в обои, стекала в щели паркета.
Запах – тяжёлый, липкий, как металл и сырость вместе.
Старший опер Платонов, приехавший немного ранее, стоявший у окна, тихо сказал, не поворачиваясь:
– Соседи говорят во втором часу ночью, слышали, будто кто-то двигал мебель тут… потом тишина. И все.
Серов покачал головой и прошёл дальше, осматривая комнату. На столе – чашка с недопитым чаем. Хлеб. Банка варенья. Открытое окно.
Значит, убийца ушёл отсюда спокойно. Без спешки.
– Никто ничего не видел? – спросил он тихо.
– Никто.
Он опустился на корточки, посмотрел на пол, где в крови отражалось мутное утро за окном. Тот же почерк. Та же жестокость. Обезглавливание, множественные раны, бесшумность.
Из спальни вышел молодой милиционер, приехавший с Платоновым – совсем ещё парень, лейтенант Ким, побледневший до синевы.
– Товарищ капитан… вы должны это увидеть.
Он отвёл Серова в другую комнату.
Там, в углу, стоял старый шкаф. Дверцы полуоткрыты.
Милиционер открыл их, и Серов увидел: внутри, за платьями и плащами, на стопке какой-то одежды, сидит девочка. Лет пяти. Глаза – огромные, пустые. В руках – кукла.
– Она видела?
– Скорее всего – да. Она молчит. Ничего не говорит.
Серов медленно опустился на колено.
– Не бойся… ты меня слышишь? – спросил он мягко. – Всё хорошо. Больше никто тебя не тронет.
Она не ответила. Только уткнулась лицом в куклу.
Серову показалось, что она шепчет что-то, но слов не разобрать.
Потом всё закрутилось – фотограф, эксперты, врачи, мешки, протоколы.
Во дворе собирались соседи – женщины плакали, мужчины стояли, молча глядя в землю.
Кто-то крестился, кто-то шептал:
– Опять. Господи, опять…
Серов стоял у окна, смотрел, как выносят тела.