Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 69)
Тогда-то его пальцы проваливались в ледяное, дряблое, чавкающе-сосущее, ощупывающее в ответ, и он пробкой вылетал из сна, озираясь внутри скрученного одеяла, не соображая, где очутился, обводя языком верхний ряд зубов, в котором только что зияла прореха.
Другие сны не оставались в памяти — и к лучшему. Как-то Даня разбудил среди ночи родителей воплем: «Они собирают меня! Собирают!». Прооравшись и откинувшись на сырую от пота подушку, Даня, осознав забвение, выдохнул почти счастливо.
После объявления Сани пропавшим — но до сноса Мерцающего дома — поредевшее семейство Пушковых переехало в Рязань. Демоны прошлого увязались за Даней следом. Иногда прятались в темень, наполняющую Данины сны, но не исчезали. Никогда.
С грехом пополам он поступил в радиотехнический и бросил учёбу на четвёртом курсе. Сменил полдюжины работ — от продавца похабени в секс-шопе до эникейщика, — но нигде долго не задерживался. И — посещал различные группы поддержки. Там познакомился с Лорой и
Всё как у людей — прямо по Летову.
Так бы и дрейфовала жизнь к безблагодатному итогу, если бы не звонок с неизвестного номера одним мартовским вечером, заставший Даню скучающим за остывшим кофе. Помешкав — звонить могли из банка по просроченному кредиту, — Даня решил ответить.
— Да? — Настороженно.
Шелест чужого дыхания обдал ухо:
— Данил? Даня, ты? Привет. Узнаёшь?
Не банк, не коллектор, не продаван, рекламирующий новый тариф связи. Но Даня едва одолел желание сбросить сигнал. Дешёвый «Сяоми» прилип к вмиг вспотевшей щеке.
— Кто это?
В динамике смущённо хихикнуло.
— Толя Шилклопер. Из Млечи. Мы дружили, помнишь?
«Предпочёл бы забыть»
— Привет, Толик, — деревянно отозвался Даня. — Какие дела?
Новый выдох лизнул ушную раковину. Опустив глаза, Даня увидел, как ступня сама собой отбивает морзянку по ножке табуретки.
— Саня вернулся, — сообщил ветер в трубке. Ветер, который влетел в голову Дани и вымел оттуда все мысли. В соседней комнате бубнил телек. Супруга смотрела Малахова или подобное познавательное шоу.
— Алло! Меня слышно?
— Ты шутишь? — произнёс Даня. Собственный голос, похожий на глухой стон половиц в заброшенном доме, доносился до него будто извне.
— Не. Долго объяснять. Приезжай.
— Это невозможно, — отрезал Даня. Палец потянулся к кнопке сброса.
Его опередил другой голос. Одновременно знакомый и чужой — так бывает, когда слушаешь запись себя на диктофоне:
— Привет, Лэндо. Это правда я, браток. Выбрался и назад не собираюсь.
***
Он сказал Лоре, что вернётся за полночь. Возможно, даже к утру. Лора, не отрываясь от телевизора, сказала, что он может не возвращаться вообще. Её реакция Даню более чем устраивала. Он приобнял по очереди детей — те откликнулись на неуклюжие ласки отца без энтузиазма — и выскочил из дома. Впрыгнул в верную «Киа» и погнал в Млечь.
Через три часа пути и двадцать минут петляний по району в поисках продиктованного Толиком адреса он подъехал к двухэтажной хибаре, зажатой с обеих сторон спящими новостройками. Шины зашелестели по весенней грязи, просочившейся сквозь раздолбанный асфальт у подъезда. «Киа» притулилась рядом с одиноко ржавеющей «Нивой» под изломанными щупальцами голой и сырой сирени. Мотор смолк. Даня выпрямил затёкшую спину и недоверчиво взглянул на окно второго этажа — единственное светящееся во всём доме. Занавешенное. И за занавеской ползали тени.
«Не говори никому», — сказал брат, и когда Даня удивился просьбе, туманно пояснил: «Это опасно. Для нас обоих. Меня ищут».
«Кто?», — выпалил Даня, но трубку уже перехватил Толик.
И вот он сидит в преддверии встречи, которую ждал столько лет и в которую не верил — пальцы дрожат на руле, в висках стучит. Простое ли это волнение… или дурное предчувствие?
Налетевший ветер подтолкнул машину в бок, будто желая растормошить её хозяина. Волглая грива сирени обмела крышу. Лобовое стекло запотело, и свет окна расплылся в мороси, будто мираж. Едко пах освежитель салона. Желание завести двигатель и умчать прочь было неодолимым.
Даня стиснул зубы и вышел из машины. Сирень дотянулась, ткнула в щёку костлявым пальцем, словно помечая. Вжав голову в плечи, он поднялся по крошащимся ступеням. Домофона не было. Даня юркнул за деревянную, в проплешинах грибка, дверь. В подъезде заплёванная лампочка виновато подсвечивала убожество: экземные стены цвета застоявшейся мочи, перила, отполированные ладонями стариков до осклизлости, пара обшарпанных дверей, сурово уставившихся на пришельца. Между ними шмелино жужжал щиток. На его крышке кто-то накалякал фломастером: ЭТОЙ ВЕСНОЙ ТЫ ВЛЮБИШЬСЯ А МОЖЕТ УМРЁШЬ. Обещание любви в этом отчаянном упадке отталкивало не меньше, чем обещание смерти.
Даня заспешил по лестнице, подгоняемый чувством, будто за ним наблюдают из-за дверей. Или наблюдают
На втором этаже лампочки не было вовсе, но прежде чем Даня успел потеряться во тьме, с липким чмоканьем приоткрылась очередная дверь, выблёвывая воспалённый, как язва, свет. Гибкий силуэт замаячил в проёме. Если у Дани и оставался шанс удрать, он его упустил.
Щурясь, Даня всмотрелся и узнал Толика. А Толик узнал его.
— Ну привет, — протянул Толик развязным тоном, прежде ему не свойственным. — Сколько лет, сколько зим.
«Тридцать, — подумал Даня. — И ещё столько же тебя б не видеть»
— Проходи! — Прямоугольник света расширился. — Через порог не здороваются.
Без всякого желания Даня ступил на изжёванный половик и пожал прохладную потную ладошку. Крепче запахло крысами.
— Не разувайся, тут не прибрано.
Теперь Даня мог лучше разглядеть бывшего друга детства. За время мотыляний по группам поддержки он насмотрелся на опустившихся личностей, и Толик вписался бы в их круг как родной. Жизнь одарила его мешками под глазами, нездоровым румянцем, прилипшим, будто крапивница, к впалым щекам, синевой щетины с росчерками бритвенных порезов и ранними морщинами. Внушительный нос съехал набок. В уголках глаз скопилась грязь. Толик улыбался — почти безостановочно, как убедится Даня, — не стесняясь демонстрировать жёлтые, словно свечные огарки, зубы, и покашливал. Сквозь эти искажённые временем черты проступало, точно неупокоенный дух, лицо пятиклассника, которого Даня некогда знал. Тот пятиклассник любил животных, взрывал вместе с друзьями самодельные бомбочки и маялся от носового кровотечения. Сердце Дани сжалось, но взгляд скользил дальше, выхватывая новые подробности: забранные в хвост волосы, черноту которых разбивала седина, спортивная куртка на размер больше с оттопыренными невесть чем карманами, затёртые джинсы с китайских развалов…
— Не робей, Данька, — подбодрил Толик, подслеповато моргая. Из его рта тянуло нутряным, скисшим — запах голодного брюха. — Чего как не родной?
Даня почувствовал щекотку капли пота, ползущей по шее за воротник.
— Сань!
— Ну брось, Данька, сразу прям так, чего ты? Щас чай поставлю, ликёрчик там есть, за встречу, ну…
Даня вспомнил, что перочинный нож, единственное его оружие, остался в машине. Руки сжались в кулаки.
— Ты что затеял? — скрывая страх за грубостью, начал он. Толик с гримасой «право слово, не возьму в толк» попятился, одно плечо ниже другого. Даня покосился на дверь: не закрылась ли.
Открыта. Теперь точно бежать.
Вот тогда из комнаты в конце коридора и раздался голос — тот самый.
— Лэндо, я здесь!
Даня отстранил Толика и без раздумий бросился в зал.
Липкий желтушный свет стекал с пыльной люстры по пергаментным, сморщенным, как кожица подгнивших яблок, обоев. Добрую треть противоположной входу стены, там, где в иных подобных квартирах красуется его ворсейшество ковёр, занимали иконы. Они были так плотно подогнаны друг к другу, что зрелище напоминало выставку скворечников. Среди скорбных ликов святых затесалось чёрно-белое фото круглощёкой женщины в рамке. Ни шкафа, ни серванта — у другой стены громоздились картонные коробки, на которых была навалена зимняя одежда. А в побитом молью, обтянутом дерюгой кресле в центре комнаты сидел брат. На Даню накатило давно забытое головокружительное ощущение: словно он смотрит в зеркало.
— Это правда ты, Сань?
— Правда, — ответил Саня. Его широко раскрытые глаза остекленело смотрели, не мигая. Руки покоились на подлокотниках.
Даня кинулся к креслу, замер, робея, а потом, больше не сдерживаясь, стиснул Саню в объятьях, давясь подступившим к горлу комом:
— Прости это всё моя вина мне так жаль так жаль…
Брат похлопывал его по спине, и пальцы сновали от шеи до поясницы, словно изучая.
Сзади послышалось деликатное кряхтение.