Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 41)
Женю затрясло в конвульсиях беззвучного хохота, похожего на икоту. Вот-вот разорвёт от смеха — рёбра раскроются, как тропический цветок, парные внутренности вывалятся на колени. Эта мысль вызвала у неё новый приступ развесёлой агонии. Слюна побежала с идиотически отвисшей губы.
Женя вонзила смартфон в сахарницу и похромала в гостиную-спальню — на скрежет шагов по осколкам и трепетание сквозняка. Ещё не дойдя до комнаты, знала, что утренний гость идёт навстречу. Линолеум вскипает, тает стекло под вывороченными когтистыми ступнями, хлопья сажи оседают на колючие плечи, как перхоть прóклятого. «Ведьмин глаз» бьётся, словно яйцо с безобразным птенцом. Разряды кобальтовых молний пронзают голову.
В дверях Женя и гость встречаются. Красный Сталкер называл его Тем, Кто Ворвался В Наш Мир, но Жене — единственной на Земле — известно настоящее имя.
«А зубы и впрямь больше морды», — успевает подумать она.
И взрывается безудержным гоготом прямо в пышущую жарким зловонием, наполненную пеплом, что твоя печка, надвигающуюся пасть чудовища, из которой костяным навесом вздымаются крысиные резцы.
Новогоднее (не)настроение
— Андрей Захарович.
Мальцев поднял отяжелевшую от воспоминаний голову. Последние полчаса он пытался спрятаться от мира со всеми его приметами неумолимо надвигающегося праздника, притворяясь, что читает изменения к учебному плану. Он осторожно глянул из-под очков на Веру Ликсутину, хлопочущую в учительской. Воспоминания душили, не торопились отпускать.
— Ну разве не сказка? — Вера водрузила на верхушку искусственной ёлочки серебряный шпиль и слезла со стула. В растянутом свитере и вельветовых брюках она напоминала белку, сытенькую и деловитую. Подле суетилась дочка Веры, Лада. Маленькая помощница.
Мальцев вежливо покивал.
— Конечно, не чета городской ёлке, — добавила Вера извиняющимся голосом. — Но нам хватит. Да, Ладочка?
— Здорово у нас получилось, мам! — звонко воскликнула девчушка, обнимая Веру за ногу. Мальцев невольно улыбнулся. Лада заметила и спросила: — А вы пойдёте на ёлку, дядь Андрей?
«Кроха, кроха, жизнь не всегда будет сказкой». Он снова улыбнулся, на этот раз вымученно.
— У меня уж возраст не тот. Покушаю, телевизор посмотрю и на боковую.
— В Новый год можно не спать. Да, мам? — Лада запрокинула головёнку.
— Это уже как дядя Андрей… как Андрей Захарович решит.
— Но ведь грустно же.
«Ей столько лет, сколько было Карине», — подумал Мальцев. Воспоминания снова всплывали на поверхность, как кракен в облаке чернил, и он отпрянул от разверзшейся пучины, отбежал по берегу, но недалеко — и ненадолго. В конце концов он вечно возвращался к линии прибоя.
— Что прицепилась? — одёрнула девочку Вера. — Достань лучше «дождик». Господи, праздник через неделю, а у нас не украшено!
— В туалет хочу! — заявила Лада. Вера со смущённой миной взглянула на Мальцева: мол, ребёнок, что взять?
— Беги, быстро. Налево в конце коридора. Помнишь, где лево?
— Рабочая рука, рабочая рука! — выпалила девочка. Она была левшой. «Смышлёная», — подумал Мальцев. Через год ей предстояло пойти в первый класс, где он станет учить её предмету «Окружающий мир». Если школу не расформируют, конечно. Тут Мальцев, которому оставалось два года до пенсии, насупился. Из Раутаои до города сорок минут автобусом. Двадцать, если старенькая «Нива» не подведёт. Да и бензин нынче на вес золота. Мальцев помрачнел пуще прежнего.
Лада выскочила за дверь.
— Руки помой! — крикнула вслед мать. — Шило.
— Ёлочка славная, — похвалил Мальцев Веру за труды. — Я просто далёк от этого всего, вы же знаете.
Вера запустила руки в пакет с мишурой и вывалила на стол спутанный искрящийся ком.
— Моя бабушка, царствие ей небесное, говорила: если новогоднего настроения нет, надо его себе создать.
«И мы так говорили, — Мальцев мысленно вернулся к предновогоднему вечеру тридцатилетней давности. — Это не работает. Больше нет»
Вера истолковала его понурость по-своему:
— Вы не из-за Артёмчика ли?
Мальцев и думать забыл про Артёмчика, хотя с тех пор, как вернулся в Раутаою, постоянно видел его по пути в школу. Улыбаясь во весь рот, полный тёмных неровных зубов, юродивый подходил на шаг-другой, потряхивал банкой для подаяний и мяукал: «Привет». Мальцев ходил одной дорогой сотни, тысячи раз, его волосы седели, спина сутулилась, глаза теряли блеск, а Артёмчик оставался юным: рассеянный ребёнок, заблудившийся в теле взрослого.
Перед рассветом его замёрзшее тело нашли на обочине. Мальцев видел отъезжающую «скорую», когда шёл на работу. Сейчас его воображение дорисовало картину: лицо несчастного утонуло в сугробе, а черногубый рот набит снегом. Подле — опрокинутое ведёрко с заиндевелой, нетронутой мелочью.
— Бедненький. — Вера покачала головой. — Когда я проходила мимо, он всегда говорил: «Ты красивая». Теперь уж не скажет. Господи, господи…
«Что говорил он мне в последний раз? — подумал Мальцев. — «Ты красивый»? Вряд ли. Что-то…»
Что-то про ту ель, которую водрузили на площади у парка. Учитель прикрыл глаза, вспоминая.
Учительница тем временем погрузилась в меланхолию.
— Артёмчик любил праздники. Как Новый год, он вокруг ёлки пляшет, смеётся… Забрал Боженька под праздники и прямо в рай.
— Говорят, морозы усилятся, — невпопад заметил Мальцев и поправился: — Вы прям приуныли. Вспомните вашу бабушку: сами создавайте себе новогоднее настроение.
— Вот и вы дома не сидите. Приходите к парку, ёлка у нас в этом году — красавица. Воронов расстарался. Мне рассказывали… — Она понизила голос. — Не из лесхоза он её подтянул.
— А откуда? — спросил Мальцев приличия ради.
— Пожары были с лета до осени, помните?
— А то. Аж финнов прокоптили.
— Вот эту ёлочку как горелую и списали.
— Ловкач этот Воронов, — покачал головой Мальцев. — Куда мы катимся?
— Ну раз уж так случилось… Приходите, в общем!
— Поживём-увидим, — уклонился Мальцев. Разумеется, никуда он не пойдёт. В новогоднюю ночь его ждала шахматная партия с самим собой, поминальные сто грамм и воспоминания. Фотография Карины в изрезанных морщинами ладонях и безмолвные слёзы, которые можно не скрывать.
И которые никого не касались.
— Ну как вы вешаете? — проворчал он запутавшейся в «дождике» Вере. — Смотреть больно. Дайте я уж.
По коридору прокатился топоток быстрых ножек и в учительскую влетела Лада.
— Андрей Захарович пойдёт на ёлку! — порадовала её мать. Мальцев скрипнул зубами: только с пистолетом у затылка.
— Ура! — подпрыгнула Лада. Покопалась в кармане и выудила мандарин. — Угощайтесь, дядь Андрей.
Мальцев принял подарок. Мандарин был солнечным, нагретым. Как в далёком детстве, Мальцев поднёс жаркий плод к лицу и вдохнул сладко-горький аромат.
Запах праздника, столь же горько им ненавидимого.
— Спасибо, милая, — сказал Мальцев, надеясь, что никто не заметил, как дрогнул голос.
***
Они закончили украшать кабинет в девятом часу. Мальцев не стал дожидаться, когда Вера с Ладой оденутся, распрощался и спустился в утонувший в густых тенях безлюдный холл. За порогом школы опять вспомнил про Артёмчика. Выйти наружу — как космонавту очутиться в космосе, чёрном и мёртвом. Стужа не замедлила вцепиться в лицо шершавой пятернёй, сграбастала за грудки, устремилась под шарф. Воздух пах сталью. Отсюда, со школьного крыльца, Мальцев мог видеть поворот, где нашли несчастного побирушку. Прошлой ночью ударил мороз в двадцать градусов, и, если верить синоптикам, сегодня Раутаою ждало повторение.
У Мальцева не было причин им не верить. Клубы пара, которые он выдыхал, казались твёрдыми. Они плыли в ночи искрящимся инеем.
«Не ходи на ёлку», — увещевал Артёмчик.
Неожиданно для себя Мальцев почувствовал упрямое, сердитое, даже капризное желание поступить наперекор. Где-то на границе рабочего посёлка торжественно высилось праздничное дерево, нарядное, сверкающее огнями, как ракета на старте; вздымалось в угольное небо, предвкушая ликующих гостей. Пережившее Карину на тридцать лет и торжествующее победу.
Его давний, лютый враг. Мальцев представил, как подступает к нему с топором в руках, отчаянно, решительно, чтобы проверить, чья возьмёт на этот раз.