Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 43)
— Здравия, — отозвался старик на пожелание доброго утра. Одетый в тулуп, с неизменным клетчатым пледом на плечах, Фадей Мичуев и правда курил трубку. Горький дым, касаясь ноздрей Мальцева, бодрил крепче кофе. Таким Мальцев помнил дедушку Фадея всегда: и когда сорок лет назад уезжал в город, и когда пятьдесят лет назад играл с ватагой друзей в казаки-разбойники. Седая, непокрытая ни зимой, ни летом голова, та же трубочка, да и плед, вроде, тот же самый. Вечный и неизменный, как Агасфер, старик неспешно нёс у порога сквозь время вахту, смысл которой был доступен ему одному.
— Замёрзнешь, деда Фадей, — предупредил, щурясь, Мальцев. Не было нужды говорить громко: сто лет ему было или тысяча, но на слух Мичуев не жаловался.
— В детстве, — завёл Агасфер, затянувшись, — меня удивляло, почему пожилые летом сидят в шубах. Я спросил у Лёши, отчего так, и он сказал: их кровь не греет. Я запомнил навсегда… А у меня по-другому, представляешь? Холод я чувствую. Но мне не зябко. Значит, не подошёл мой час, а?
Мальцев попытался и не смог представить Мичуева ребёнком. Рядом с ним учитель сам чувствовал себя ребёнком, и это казалось чертовски странным.
— Дай бог, — улыбнулся он.
Старик протянул ему трубочку. Продолжая улыбаться, Мальцев отказался.
— Табак выходит, — посетовал дедушка Фадей. — В город не собираешься?
Городом дедушка Фадей называл Суоярви. Мальцев покачал головой.
— До января вряд ли. Делать там… Больше город — больше шумиха, особенно с этими праздниками.
— Пожалуй, — согласился Мичуев и, сам того не ведая, повторил давешние мальцевские слова: — Новый год — он для детей… А теперь все как дети. Тридцать первого декабря Укко ломает год о колено. Как сухую палку. Разлом — всегда холод и мрак. Дети забыли об этом. Бедные, глупые дети…
— Я привезу табаку, деда Фадей, — произнёс Мальцев. — В город как поеду, привезу.
— В стародавние времена, — продолжил распевно Мичуев, — когда по всей земле от края до края шумел лес и первые люди жались тесней к костру, Хийси властвовал безраздельно. Он бродил в чаще, оставляя, как мех, тьму на стволах сосен, и птицы падали с небес от его ледяного дыхания. Дети забыли, как деды их дедов тряслись в холоде и ужасе перед властителем этих мест и прятались друг за дружку. Детям кажется, что те времена минули. А на самом деле человеческая история — миг в бесконечности. Краткий, как треск палки, сломанной о колено. И мигу этому суждено кануть в разлом.
— Вот только станет потеплее, — не в тему ответил Мальцев. — «Ласточка» на морозе может глохнуть. Встанем на полпути, и до весны, и не видать тебе, дедушка, табаку.
— Сегодня приходила Тамара, — буднично, словно речь шла о погоде, сказал старик. Тамара — жена Мичуева. Она умерла, пока Мальцев строил новую жизнь в Ленинграде, ещё не переименованном в Петербург — думал, что строит. — Близко стояла, вот как ты. Ей там холодно без меня.
— Ну, — растерялся учитель. — Тебе сон приснился, дедушка.
Он начал мёрзнуть. Не только щёки и нос — стужа бритвенными пальцами погладила шею, забралась за телогрейку и опустила обманчиво хрупкие руки на плечи. Обняла за талию и коготками провела по груди.
— Мне тоже иногда снится… — Начал и не договорил. Ира ушла из его жизни, как и из снов, Мальцев даже не знал, что сейчас с ней, зато Карина… Она снилась часто, и он просыпался от её резвого топотка, глядя в потолок, со слезами, подсыхающими в уголках глаз, пока беготня дочки не превращалась в тиканье настенных часов.
— Снится всякое, — закончил он неуклюже.
— Она меня звала, — сказал старик. На его лицо легла тень задумчивости.
Мальцев счёл за лучшее откланяться:
— Я попозже зайду. Ты, деда Фадей, не унывай.
— Не ходи на ёлку, — произнёс старик. Надтреснутый
(
голос звучал чётко. И всё же переход был столь ошеломляющим, что Мальцев решил, будто ослышался.
Мичуев разбил его сомнения.
— Она звала меня туда, Тамара, — прокаркал он, выплёвывая дым, превращаясь в дракона или подземного духа. Когти стужи нащупали сердце Мальцева и вонзились глубоко. Мальцев резко, прерывисто вдохнул, но вдоха не хватило. — На ёлку! Лехтонен набрёл в лесу на каменные
— Да что на тебя нашло, дедушка Фадей? — Мальцев отступал, держась за грудь, глотая воздух.
— Не ходи, — наказал старик твёрдо и вернулся к созерцанию дороги, которая оставалась безлюдной.
Только возле своего дома Мальцев замедлил шаг. Пронзённое стужей сердце отзывалось ноющей болью. Он прислонился к ограде, чтобы отдышаться. Лёгкие гоняли туда-сюда воздух, прозрачный, как алмаз. Губы сковывала стынущая слюна.
— Да что я, и вправду? — простонал Мальцев и поморщился — таким жалким показался голос. — Задурил башку, чертяка старый, а ты уши развесил. Не хватало мне инфаркта для полного счастья. У-уф.
Взгляд упал на синий почтовый ящик у калитки. Привычный, заурядный предмет будто вернул ускользающий мир в твёрдые границы рационального. Припечатал.
— Заячья душа, — пробормотал учитель, успокаиваясь. Достал связку ключей и отпер ящик. Запустил руку в квадратный зев и извлёк на свет божий почту. Стал перебирать.
Письмо — судя по мелко набранному на машинке адресу, казённое: из собеса или вроде того. Бесплатный газетный листок «Сам себе знахарь». И открытка. С Красной площадью, звёздами и салютом в исчерченном здоровенными снежинками небе. Мальцев страсть как давно не видел открыток в подобном стиле — с советских времён. Он перевернул открытку, и бьющий его озноб превратился в жар.
На обратной стороне огромными, кривыми буквами, которые заваливались в разные стороны, как колышки скверного забора, было накалякано:
ЗДРАСТВУЙ ПАПАЧКА КАК ДИЛА СКОРА ПРЕХАДИ НА ЕЛКУ ПАПАЧКА БУДИТ ВЕСЕЛО И ПАДАРКИ ПАПАЧКА ПРЕХАДИ ЖДУ ПАПАЧКА С НАСТУПАЕЩЕМ
Красным фломастером.
Мальцев выронил открытку из вмиг ослабевших пальцев.
Открытка упала надписью вверх.
Мальцев сохранил все Каринины тетрадки, в которых дочка выводила первые буквы и слова, ему не требовалось бежать за ними, чтобы сличить почерк. Мальцев и без того его узнал. Это ведь он учил Карину писать.
Как в чужом сне, он нагнулся за открыткой. Время стало плотным, как вода, и вязким, как масло. Казалось, он нагибался бесконечно.
Наконец, дрожащие пальцы коснулись бумаги.
Мальцев хотел выпрямиться, но вдруг застыл. К почтовому ящику от обочины тянулась цепочка маленьких следов. Детские ботиночки. Шли в одну сторону. Отпечатки рифлёных подошв были столь же реальны, сколь и открытка.
Кашляя, он побежал по следам. На свежем снегу они читались чётко, никто не успел их затоптать, но — вот горе! — метров через двадцать следы уходили с обочины в накатанную колею и там терялись. Мальцев бухнулся на колени и ползал вдоль колеи, словно потерял что-то ценное.
Впрочем, так оно и было.
Он тщетно обшаривал спрессованную шинами серую корку. Шарф выбился из-за воротника и мёл дорогу. Проснувшиеся соседи подивились бы зрелищу, но Мальцеву было плевать.
Наконец он сдался и побрёл, разбитый, к дому — с шарфом, болтающимся под горлом, как грязный собачий язык, со съехавшей на ухо шапкой, из-под которой валил пар. В глубине души он ожидал, что открытка исчезла так же таинственно, как и появилась. Она дожидалась его на снегу. Мальцев видел издали белый прямоугольник с алыми, будто кровоточащими буквами.
Стараясь не затоптать следы ботиночек, Мальцев подобрал открытку.
ПАПАЧКА БУДИТ ВЕСЕЛО И ПАДАРКИ
Он отчего-то вспомнил, что у северных народов есть до пятидесяти слов для обозначения снега. Свежевыпавший снег, талый, даже прошлогодний снег. Интересно, отрешённо подумал Мальцев, как называется снег, на котором оставила следы мёртвая дочь, явившаяся ночью опустить в почтовый ящик советскую поздравительную открытку.
Они ездили на ёлку в Москву, когда Карине было пять.
«Это розыгрыш! Жестокий розыгрыш!».
ПАПАЧКА ПРЕХАДИ ЖДУ
Её почерк.
Он поднял глаза. Они оставались сухими. Ни слезинки — даже от мороза.
Бордовое пятно ниже по улице исчезло. Дедушка Фадей докурил и ушёл в дом.
Мальцев последовал его примеру. Вернулся в тепло, в вытянутой руке неся открытку, словно нечто опасное… и одновременно желанное.
С НАСТУПАЕЩЕМ
К вечеру следы ботиночек занесло налетевшим ветром.
***
Как ни старался Мальцев отгородиться, приметы наступающего праздника проникали в его мир. Как нахальные крикливые макаки, которые требуют не лакомства, но внимания, они подстерегали и наскакивали на учителя повсюду. Предвестия торжества вторгались даже в дом. Сосед Коля Хорошилов обклеил забор снежинками из фольги, а под скатом крыши протянул гирлянду. По ночам она наполняя мальцевскую спаленку перламутровыми фантомами, превращая её в танцпол захудалого клуба. Мальцев ворочался под одеялом и бранился шёпотом, а наутро просыпался разбитый.
Направляясь в центр Раутаои по делам, он подмечал по пути игрушечных Дедов Морозов любых размеров и обличий, Снегурочек, зайчиков с шариками и символы Нового года — тигрят. На главной улице его приветствовала свисающая с фонарей иллюминация. Даже радио Мальцев прекратил слушать из-за нескончаемой праздничной белиберды. Лехтонен невесть где раздобыл керамического Санта-Клауса и водрузил того у трубы своего дома. Это стало причиной короткой перебранки между ним и Хорошиловым, чему Мальцев стал невольным свидетелем. Хорошилов не мог стерпеть, что «Санта, сука, Клаус не нашенский, а гейропейский». Но кроме этого, ничто не омрачало поселянам — которые предпочитали называть себя горожанами — новогоднее настроение. Дух праздника витал повсюду.