Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 29)
— Я только тебе доверяю. Но знаешь, что? Я думаю, по ночам оно… где-то ещё. Помнишь, как тянуло из окна прошлой ночью?
— Хочешь сказать, оно куда-то выбирается из окна седьмого этажа-то?
— Я хочу проверить… Не-не-не, к ней в комнату я не полезу. Но мы можем всё увидеть из окна спальни.
— Ты всю ночь собрался дежурить?
— Спать я всё равно не смогу. Так что я покараулю тебя. И послежу за…
— Не исключено, в этом и будет смысл…
— Ты о чём?
— Так. Есть одна идея.
— Тогда пошли, я замёрз совсем. И Мишу надо перехватить.
— Тебе точно лучше, Паш?
— Лучше, пупочек. Правда, лучше.
***
Две ночи спустя.
Арине Юрьевне кажется, что глаза закрылись всего на миг. Может, так оно и было — но когда она их открывает, то видит в ногах кровати горбатую, до потолка, фигуру твари, вернувшейся со своей ночной вылазки. Если Арина Юрьевна и заснула — что кажется невероятным, учитывая её недавний поступок — тварь должна двигаться со скоростью света. Никаких звуков, сопровождающих её перемещение, Арина Юрьевна не слышала. Её будит само новое присутствие.
Это же шестое чувство подсказывает, что не спит и Павел Петрович. Она находит под одеялом его руку и сжимает. Его пальцы влажные и стылые от пота. Арина Юрьевна думает, что это как сунуть руку в сырую землю свежего могильного холма и что это последнее ощущение, которое ей доведётся испытать прежде, чем тварь за них примется.
После того, что супруги проделали этим вечером в её отсутствие, у той есть все основания их покарать.
Тварь стоит недвижимо и безмолвно, укутанная в тень. Единственный звук в комнате — тиканье настенных часов, чьи стрелки царапают ткань времени. Арина Юрьевна находит этот звук оглушительным. Её сердце останавливается, сжимается до размеров сухофрукта — и жизни в нём не больше.
— Вы заходили, — произносит наконец тварь. Её пасть полна одинаковых треугольных зубов, как у акулы или рептилии, они поблескивают в отсветах уличных огней. Арина Юрьевна думает, что впервые их видит. Как и глаза чудовища: два жёлтых, навыкате, кругляша, словно у совы. Носа нет, лишь бугорок посреди плоской обезьяньей морды.
— Вы заходили, — говорит эта химера, и её голос доносится точно из древнего склепа, полного костей и высохших во мраке скарабеев. Не спрашивает, а констатирует факт. Обвиняет и выносит приговор.
— Это я, всё это только я, — силится сказать Арина Юрьевна, но с губ срывается лишь трепетный выдох. Она не в состоянии представить, что возможен столь колоссальный ужас. Чувство вины, непрошенное, только подстёгивает его.
Тварь, однако, понимает.
— Ты врёшь, — шипит она, и пасть открывается шире. На мгновение показывается язык — или то, что у твари вместо языка: влажный пучок слипшихся чёрных волос. Им тварь облизывает свой маленький, почти человеческий подбородок.
— Мы не знаем, о чём ты, — раздаётся голос мужа, но даже Арина Юрьевна слышит фальшь в этом делано возмущённом блеянии. Врать Павел Петрович не умеет. Вот почему она не переживает, водит ли он шашни с другими женщинами.
Тварь разворачивает башку в его сторону. У неё вытянутый череп, как у Чужого из той ужаски. Череп отбрасывает на стену тень в форме перископа подводной лодки, каким его изображают в мультиках: карикатурная бука Г. Только эта подводная лодка не шпионит, а готовиться к залпу по врагу.
— Я откушу тебе голову, если не умолкнешь, — рыкает чудище. Ненависть и жестокость, звучащие в этом хрипе, вызывают у учительницы тошноту. Желудок Арины Юрьевны пронзает резь, вдоль и поперёк, да так там и остаётся. — Откушу и набью камнями тушу. Она будет ходить. Будет играть на гармошке. А вот врать — уже нет.
Арина Юрьевна не хочет, но вспоминает о своей давешней находке в комнате для гостей. Четыре гладких куска камня, выложенные в ряд на комоде рядом с вывинченными из люстры лампочками, каждый размером примерно с кулак. Гранит, песчаник, мрамор? В темноте, с одной подсветкой от мобильника, толком не понять.
— Вы нарушили уговор, — припечатывает тварь, опять разворачивая морду к Арине Юрьевне, почти цепляя макушкой потолок. На какую-то постыдную минуту та хочет, чтобы тварь продолжала таращиться на мужа, забыв про неё. — И забрызгали шкаф святой водой.
Не только шкаф, а и в шкафу, и подоконник, и раму, и пол, и углы. Арина Юрьевна кропила не хуже многоопытного батюшки, пока Павел Петрович стоял у окна на стрёме.
— Какие ещё прекрасные идеи пришли вам на ум? Говори. Ты! — Тварь тычет пальцем в сторону женщины. Другую руку она прижимает к низу живота, точно прикрывая срам — или удовлетворяя себя. Арине Юрьевне кажется, что там и вправду что-то есть, сокрытое в синих тенях, но рассматривать это она не может. Её внимание приковано к морде твари. К обвиняющему пальцу с длинным заточенным когтем. Она невольно думает, остался ли на нём бордовый лак, которым пользуется старуха Штопф. В темноте не разобрать.
— Ничего, клянусь, ничего! — На этот раз Арине Юрьевне удаётся обрести дар речи. — Мы клянёмся! Это ошибка!
Тварь кудахчет. То ли хихикает, то ли испытывает оргазм. Кожистый мешок под её подбородком, похожий на мошонку борова, на растянутый носок, трепещет. Арина Юрьевна думает, что её сейчас вырвет. Её стошнит, она замарает одеяло и захлебнётся, а может, сойдёт с ума — под болотный клёкот этой твари.
— Не врёшь, — отсмеявшись, скрежещет чудовище. — Да, да, ошибка! Святая вода не способна причинить мне вред. А я вам — запросто. Я могу, — когтистый палец перемещается в сторону Павла Петровича, как стрелка барабана из «Поля Чудес», — укусить тебя, и ты станешь, как я. Если она вздумает мне мешать. Или, — палец возвращается к части кровати, на которой, не дыша, замерла Арина Юрьевна, — я могу укусить
Рука опускается, медленно, будто тварь колеблется, не привести ли угрозу в исполнение. Всё её туловище увито толстенными венами, и из-за этого кажется, что по ней ползают жирные пульсирующие змеи.
— Мы клянёмся! — выкрикивает Арина Юрьевна, начиная плакать, и муж повторяет клятву. Он сжимает её руку до боли, до хруста, но она согласна отпилить её по локоть, только бы тварь оставила их в покое. Только бы убралась обратно в шкаф.
Тварь кивает, поворачивается к входу, но вдруг замирает, будто вспомнив нечто важное.
— Вам подарок, — произносит она почти нормальным человеческим голосом. Наклоняется и кладёт на одеяло маленький кудлатый ком. Арина Юрьевна взирает на подарок, не понимая, что же это может быть. Муж догадывается первым — его хватка усиливается, стремясь размолоть её пальцы в фарш. Затем понимает и Арина Юрьевна. Она силиться не закричать. Боль разливается по её желудку, как кипящее масло.
Теперь ей ясно, отчего этой ночью так тихо.
На одеяле лежит голова шпица. Глазки-пуговички, кончик язычка. Свежий накрахмаленный пододеяльник всасывает кровь.
Тварь исчезла.
***
— На нас смотрят.
— Тебе кажется, Паш. Зачем на нас смотреть?
— Они подумают, что мы тут неспроста.
— Так веди себя естественно… Да тут и нет никого.
— Вон ходят какие-то. Чего им тут, на ночь глядя?
— Люди гуляют. Парк, берег, а как ты хотел?
— Я бы хотел, чтобы мы не сдавали проклятую комнату! И не кропили шкаф святой водой!
— Ты эту идею поддержал!
— Ну, поддержал. Сделано и сделано. Просто… Я всё думаю…
— Не думай, Паш.
— Я утром не видел Бутасова.
— Мало ли…
— Я каждый день встречаю его утром. Я иду на работу — и он идёт на работу. А сегодня их «Ниссан» стоит во дворе.
— Если… Если что и случилось, это не наша вина.
— Я понимаю, я знаю. Но я её чувствую, вину. И не могу отделаться.
— Мы такие же жертвы, оладушек.
— Ха! Пока нет. А после? Закончится неделя, и что? Оно… просто съедет?!
— Паша, вот теперь ты привлекаешь внимание!
— Ладно. Ладно. Мы уйдём из дома в воскресенье и не вернёмся, пока не убедимся, что оно убралось к себе в ад или куда там.
— Теперь ты думаешь, что ад есть?
— … Думаю, оно боится света, поэтому надо уйти до ночи.
— Согласна.
— Кажется, здесь подходящее место, смотри… Ну, сюда? Достаточно глубоко, как по-твоему?
— Кидай, Паш.
— Может, ещё камней подсыпать?.. Ладно-ладно!