Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 43)
Я придерживался того же мнения, хотя по несколько иным соображениям. Независимо от целости технического аппарата Ставки, мне казалось чрезвычайно важным сохранить в неприкосновенности от большевиков идею высшего командования армией, олицетворением которой был Духонин. Поэтому мне казалось необходимым, чтобы он ехал на один из южных фронтов, еще не окончательно разложившихся. Духонин, однако, колебался. Считая, что вопрос может быть разрешен на другой день, я около двух часов ночи отправился к себе.
Около пяти часов утра меня разбудил телефонный звонок: Духонин просил меня прийти к нему немедленно, так как им были получены весьма важные известия. Я был так утомлен, что пробовал было просить у Духонина разрешения прийти часов в 8 утра. Но Духонин настаивал, чтобы я пришел немедленно и захватил с собой председателя общеармейского комитета Перекрестова. Я тотчас оделся, нашел Перекрестова, и мы оба пришли к Духонину. Было еще совсем темно.
Духонин был измученный и бледный. На столе лежала кучка телеграмм. Из 35-го корпуса сообщалось, что в нем разруха и о каком-либо сопротивлении большевикам не может быть и речи. Далее, было известие, что большевистский эшелон стоит в Орше и утром предполагает двинуться дальше на Могилев. Была телеграмма от начальника 1-й Финляндской дивизии о том, что дивизия «решила» быть нейтральной и не препятствовать большевикам на пути.
Кроме того, Духонин сообщил, что ночью у него была депутация ударников, которые поставили условием их дальнейшего пребывания в Могилеве разоружение георгиевцев, роспуск или даже арест всех комитетов и еще что-то, явно ненужное и неисполнимое… Просто людям хотелось уйти… Духонин пробовал было их уговорить остаться для охраны, чтобы при входе большевиков не разыгрались эксцессы. Но ударники заявили, что для одного человека они не могут жертвовать головами сотен.
Я, в свою очередь, мог сообщить Духонину, что у меня накануне был полковник, командир текинцев, и заявил, что так как текинцы имеют уже очень дурную контрреволюционную славу, то они просят на них не рассчитывать при защите теперешней Ставки. Я был слишком тогда озабочен, чтобы доискиваться смысла этого заявления, то есть было ли это отказом «справа» или «слева». Вывод, однако, был ясен: ни одного солдата для защиты Ставки!
Оставался выбор: или сдаться матросам, которые через несколько часов явятся в Могилев, или уехать. Я, конечно, настаивал на втором. Но Духонин возразил, что уехать невозможно уже просто потому, что в его распоряжении нет никаких средств передвижения. Гараж со вчерашнего дня был под влиянием большевиков, тайного военно-революционного комитета в Могилеве, который отдал приказ, чтобы ни один автомобиль не выезжал за пределы Могилева. О поезде приходилось думать еще менее, так как если бы даже удалось выехать из Могилева, то поезд был бы, несомненно, задержан в Жлобине, где стояла дивизия большевиков.
Но я еще накануне, в предвидении такого положения дел, принял некоторые меры. При содействии комиссара Певзнера я обеспечил приют Духонину в самом Могилеве и, кроме того, выяснил, что в Могилеве, помимо штабного, имелся еще гараж эвакуированного Варшавского округа путей сообщения. Поэтому я предложил пойти вперед и уладить все эти вопросы; Духонин же должен был выйти через четверть часа вслед за мной и в моем управлении встретить провожатого, который доведет или до автомобиля, или до надежного помещения.
Духонин еще продолжал колебаться. Но времени нельзя было терять, так как днем самый выход из Ставки мог быть затруднителен, – Духонин говорил, что его собственный денщик следил за ним… Поэтому я оставил Дидерихса, Рателя и Перекрестова убеждать Духонина, сам же отправился в гостиницу, где ночевал мой приятель и сотрудник Гедройц. Я разбудил его и направил навстречу Духонину, с тем чтобы тот привел его временно к себе. Сам же я пошел к начальнику Варшавского округа путей сообщения доставать автомобиль. С трудом добудился. Но получил обещание, что к 9 часам автомобиль будет подан, – раньше было невозможно, так как более ранние сборы могли возбудить подозрение. Совершенно случайно в моем распоряжении была печать большевистского Петроградского военно-революционного комитета. Поэтому я на всякий случай заготовил пропуск для автомобиля от имени этого комитета.
Около 8 часов я вернулся в гостиницу к Гедройцу и, к моему великому удовлетворению, застал там Духонина, Дидерихса и Рателя. Перекрестов уже простился и отправился домой. Поездка была решена. И если бы автомобиль был готов, я не сомневаюсь, Духонин сел бы в него и мы уехали бы. Но приходилось ждать.
Духонин все время беспокоился, что на мосту большевики поставят стражу и будут караулить. Но я был совершенно спокоен и уверял, что мы имеем перед собой для выезда из Могилева не менее 12 часов, а может быть, и целые сутки. Но неожиданно изменил свое мнение Дидерихс. До сих пор он так же убежденно доказывал необходимость отъезда Духонина, как и я. Тут же, в этой полуконспиративной обстановке, он почувствовал что-то противоречащее военной этике. И он упорно и настойчиво стал разубеждать Духонина. Мои возражения, что речь идет о дальнейшей борьбе, о сохранении идеи верховного командования и прочем, он парировал указаниями, что Духонин не политический деятель и вне своей Ставки он борьбы вести не может. Несмотря на серьезные колебания Духонина, Дидерихс убедил его немедленно вернуться в Ставку.
Я поставил им вопрос, как они считают – следует ли и мне оставаться? Оба решительно возразили. Было решено, что Духонин немедленно после возращения в ставку протелеграфирует генералу Щербачеву, что передает ему верховное командование. Поэтому мне следовало ехать на Румынский фронт.
Мы сердечно простились. Духонин натянул непромокаемую накидку, прикрывавшую его генеральские погоны, и вернулся в Ставку.
Через несколько часов, с большим опозданием, был подан автомобиль. В ту минуту, когда к Могилеву подходил большевистский эшелон, я переезжал через днепровский мост, на котором, как я и ожидал, не было не только большевистской, но вообще никакой стражи.
Глава 3
Восстановление Восточного фронта
1. Брестский мир
В первый же день по приезде в Киев я узнал, что Духонин был убит матросами.
Я связался с Румынским фронтом, но от начальника штаба получил ответ, что Щербачев возражает против моего приезда на фронт, так как это может осложнить и так уже нелегкое положение. То же самое сообщил мне Тизенгаузен, который действовал уже не как представитель правительства, а как представитель фронтового комитета, Румчерода…
Политическая обстановка в Киеве поразила меня своей сложностью. Явно чувствовалось, что речь идет уже не о двух фронтах – против немцев и против большевиков, – но по крайней мере о трех, так как национальный украинский вопрос сказывался очень сильно, даже заслонял другие вопросы. Уже во время мимолетных бесед с Винниченко и Грушевским я убедился, что «русская опасность» в их психологии весьма реальный фактор. В ответ на это среди представителей русских партий говорилось о «коварстве» украинцев, о той опасности, которая грозит со стороны украинцев явных и тайных.
К концу декабря я вернулся в Петроград. Там все было в ожидании Учредительного собрания, так как было известно, что большинство не на стороне большевиков.
Казалось, Учредительное собрание давало надежную опору для борьбы с большевизмом, и принимались все усилия, чтобы на нем сосредоточить внимание и активность народных масс. К 5 января, в день открытия Учредительного собрания, по улицам потянулись невиданные по количеству манифестации поддержки. Нет сомнения, что одна десятая доля этих людей, выйди она поддержать правительство в день восстания большевиков, предотвратила бы возможность их победы… Теперь же грубая и уже организованная энергия большевиков оказалась выше энтузиазма манифестантов, и торжественные, воодушевленные шествия были разогнаны ружейным огнем с крыш и из окон.
Но впечатление «неправедности» совершенного большевиками над Учредительным собранием было в значительной степени смягчено недовольством самим Учредительным собранием, его, как говорили, «недостойным поведением», трусливостью и податливостью председателя Чернова. Учредительное собрание бранили больше, чем большевиков, разогнавших его. Тут проявилось опять раздвоение русской антибольшевистской общественности. До сих пор она как-то забывала о тех спорах, которые недавно разъедали ее. Но теперь различие целей и причин недовольства большевиками выявилось наглядно. Средняя позиция не удовлетворяла никого. Или Ленин, или Каледин. Но не Чернов, не Керенский, даже не Милюков или Родзянко. Вообще, не политический деятель нужен был значительным и влиятельным кругам русской общественности, а генерал, притом не армейский, а казачий.
Процесс разделения России на два воюющих лагеря ускорялся международным вопросом. Процедура мирных переговоров медленно продолжалась, но уже чувствовалось неравенство сил лозунгов и пулеметов… Наконец, большевики отказались подписать условия мира, предложенные немцами. Все антибольшевистские партии почувствовали прилив сил не только потому, что стране грозила опасность, но и потому, что предметный урок, на который надеялись, оказался как раз таким, как и предполагали. Мира нет! Значит, война?