Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 42)

Кругами, настроенными соглашательски, была выдвинута мысль о назначении, вместо Духонина, Бонч-Бруевича. После отказа от всех предложений относительно активной борьбы с большевиками эту идею воспринял и общеармейский комитет. Я возражал против замены, но соглашался, что известное значение могло бы иметь назначение Бонч-Бруевича исполняющим должность начальника штаба, так как Духонин был фактически Верховным главнокомандующим. Духонин согласился на этот план. Я переговорил с Бонч-Бруевичем, но тот отказался, намекая, что, получая высшее назначение, он должен иметь полную свободу действий. Но я тогда резко прервал переговоры.

Были характерными также изменения в настроении масс, которые окружали нас в виде технического персонала, чинов охраны, ординарцев, Георгиевского батальона. Настроения эти с каждым днем становились хуже. На георгиевских кавалеров уже давно нельзя было рассчитывать. Даже казаки и текинцы стали проявлять признаки брожения. Мы не могли быть уверены в своих вестовых, шоферах… Боялись разговаривать по телефону, так как сообщалось о большевистской агентуре среди телефонистов. Все яснее стало проявляться влияние приезжих агитаторов, от которых Ставка не находила способа обезопасить себя… Вода всеобщего потопа начинала проступать сквозь почву у нас под ногами.

Из внешнего мира поступали все более тревожные сведения. Перевыборы комитетов давали повсюду успех большевикам. Я разослал телеграммы всем губернским комиссарам, но получил очень мало ответов, – очевидно, правительственная власть уже не находилась в их руках. Но наиболее потрясающее впечатление на нас произвели выборы в Учредительное собрание в Петрограде: около 40 процентов голосов оказались поданными за большевиков! Принимая во внимание, что левые эсеры и интернационалисты должны были быть причислены к партиям, поддерживающим большевиков, стало ясным, что путь демократизма, большинства голосов, формально выраженной воли нации лежит крайне близко к большевикам. Это – не десятая часть общества, как было в начале революции, а самая многочисленная и влиятельная в массах партия. Было явной нелепостью пытаться бороться с нею вооруженным путем. Тем более что следующая по влиянию партия эсеров не проявляла большой склонности к вооруженной борьбе с большевиками.

Параллельно нашей неуверенности в себе возрастала решительность сторонников большевиков внутри Могилева. Левая часть общеармейского комитета сперва вела себя очень тихо. Теперь же, по мере того как новые армейские комитеты отзывали своих представителей из Ставки, левое крыло начинало все более резко проявлять свое мнение. Не выдвигая никакой определенной идеи, оно отчаянно противилось всякой мере, всякому решению большинства. Особенно упрям, нетерпим и неприятен был бывший председатель комитета Полянский[70]. Дыхание новых психологических сдвигов стало чувствоваться и в других демократических организациях. В Крестьянском совете, в Совете рабочих и солдатских депутатов стали слышаться новые речи, резкие протесты. Однако до последнего дня большинство этих Советов, отчасти благодаря личному влиянию могилевского губернского комиссара Певзнера, было на стороне Ставки и, как могло, старалось оградить ее от ярости большевизма.

Между тем события развивались своим чередом. Крыленко отправился на фронт 5-й армии начинать переговоры с военным командованием противника. Мы пытались оказать сопротивление Крыленко в его поездке. В Пскове комиссаром был Шубин, интернационалист, но стоявший в тот момент на нашей стороне. Он запросил у меня инструкций, что делать. Я сказал, что необходимо сделать все возможное, чтобы не пропустить Крыленко. Болдырев сам сообщал, что окажет сопротивление большевикам. Но вот приходят известия: бежавший из Пскова Черемисов арестован, Шубин арестован, Болдырев арестован.

Мы были уверены, что противник откажется вести переговоры с узурпаторами власти. Однако после предварительных переговоров большевики получили приглашение выслать своих парламентеров в назначенный день, прекратив в этот день боевые действия на фронте. По этому поводу Крыленко увидел необходимость связаться со Ставкой. Духонин попросил меня переговорить с ним. Крыленко потребовал, чтобы я передал Духонину приказ прекратить в назначенный день всякую перестрелку и военные действия. Я отказался передавать, указав, что армия вообще еще не признала власти Крыленко. Я даже предлагал Духонину разослать противоположный приказ, чтобы в назначенный день начать возможно более оживленную ружейную и артиллерийскую перестрелку. Но Духонин отказался, так как считал, что такая мера может внести большое осложнение в жизнь армии.

Вообще надо сказать, что смелый жест большевиков, их способность перешагнуть через колючие заграждения, четыре года отделявшие нас от соседних народов, произвели сами по себе громадное впечатление. Мы все настаивали, что большевики не могут дать мира стране. И тут, когда они приступили к действию, прервать их – значило бы оставить весь народ в убеждении, что большевикам мешали выполнить их программу, дать немедленно справедливый мир усталому народу. Не лучше ли дать им дойти до естественных выводов и последствий? Могли быть два исхода. Или немцы не захотят говорить с большевиками, – тогда это будет прекрасным конституционным уроком для народа, который почувствует себя вынужденным идти по стезе мирного развития демократических учреждений. Или же немцы предложат такие условия мира, которые окажутся явно неприемлемыми, явно гибельными для России, – тогда народ увидит необходимость вооруженной борьбы. Конечно, было бы лучше, чтобы этот показательный урок проделали мы сами и использовали его в наших целях. Поэтому я, с согласия военных кругов Ставки и даже союзнических миссий, сделал предложение, чтобы Ставка созвала в Могилеве представителей всех партий, в том числе и большевиков, для всенародного, так сказать, разрешения вопроса о мире. Но из Петрограда было дано опять-таки отрицательное заключение. Таким образом, не имея возможности ни бороться, ни проявлять активность в каком-нибудь ином направлении, мы вынуждены были пассивно выжидать событий.

Положение Ставки в стратегическом смысле выглядело вполне надежным. Лежащий в стороне от больших путей к фронту, спокойный Могилев представлял собой как бы островок среди взволнованного народного моря. Подобраться к нему казалось затруднительным. Около Витебска стоял 35-й корпус, один из самых верных, с которым кое-кто связывал самые фантастические надежды. Но если и можно было сомневаться в способности корпуса к активным действиям против большевиков, то не было никаких оснований не доверять намерениям корпуса не пропускать большевиков через Витебск в Ставку. Между Оршей и Могилевом стояла наиболее надежная во всей армии 1-я Финляндская дивизия. В самом Могилеве были казаки и текинцы. Потом присоединились еще две роты ударников. Казалось, что добраться было нелегко. Кроме того, надеялись, что большевики, после разъезда из Ставки политических представителей и после избрания Двинска базой мирных переговоров, оставят Ставку в стороне.

Но вот в управлении военных сообщений из Петрограда были получены сведения, что на Могилев выступил эшелон матросов. Медленно, с длинными остановками для обедов, ужинов и ночевок, с проявлением некоторой нерешительности, но все же неуклонно эшелон продвигался вперед.

Миновал Дно. Подходит к Витебску. Миновал Витебск, – спрашивается, что делал тогда 35-й корпус?.. Эшелон подходит к Орше…

Возникла мысль отодвинуть всю Ставку на Юг, на Украину. Я вел соответствующие переговоры с Украинской радой при посредничестве Одинца[71] и Зарубина. Но, несмотря на самые отчаянные усилия посредников, Рада не согласилась приютить Ставку в Киеве и посоветовала ей найти себе пристанище где-нибудь на Черниговщине… Ставка все-таки пробовала грузиться. Но немедленно перед помещением Ставки появились возбужденные толпы солдат, заявляющих, что они Ставку не выпустят.

Вечером в тот же день – это было 17 ноября – распространилось со ссылкой на итальянскую миссию сообщение, что союзники официально решили не возражать против сепаратных переговоров России с немцами при соблюдении некоторых условий (не посылать военные материалы в Германию и пр.) и что даже назначили своего представителя, который для информационных и контрольных целей будет присутствовать при переговорах.

Сообщение было передано с такими техническими подробностями, что сомневаться в нем не приходило никому в голову. Естественно, что это было серьезным психологическим ударом. На собрании всех чинов Ставки, где настроение было направлено на то, чтобы организовать борьбу, сообщение Духониным этого известия подействовало ошеломляюще. Если не только противники, но и союзники готовы признать законными шаги большевиков, то какова же будет роль Ставки и ее защиты? И вместо боевых тонов в речах Духонина и представителей чинов Ставки зазвучали ноты прощания при расставании.

Вопрос о сопротивлении как-то сам собою был снят. Вечером у Духонина собрались высшие чины, которые пришли к нему с решением, что ему необходимо покинуть Ставку, так как против него большевиками велась слишком усиленная личная кампания и поэтому его присутствие может осложнить положение Ставки в момент прихода большевиков. Такое же решение вынес и общеармейский комитет.