Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 39)

Убедившись самолично в близости Керенского к Петрограду, я отправился обратно, причем достиг Петрограда только поздно вечером. Тотчас я направился в Комитет спасения родины и революции и был очень обрадован, что за день организационная работа сделала громадные шаги. Военный комитет имел связи почти со всеми частями и считал себя распорядителем весьма солидной вооруженной силы. Ставился вопрос о выступлении в городе. Но было единодушно решено подождать еще хоть один день: каждый час увеличивал нашу силу и организованность, кроме того, мои сведения о том, что отряд Керенского, по всей видимости, начнет наступление на Петроград лишь через день, тоже склоняли в сторону выжидания для нанесения согласованного удара.

Я отправился домой, оставив комитет за разрешением организационных вопросов. На другой день я узнал, что после моего ухода в комитет пришли Полковников и еще кто-то с известием о том, что большевики назначили на завтра разоружение юнкеров, то есть собирались нанести удар по нашим главным силам. Естественно, надо было предупредить удар. Поэтому было решено начать выступление немедленно.

И действительно, с раннего утра повсюду шла стрельба, как ружейная, так и орудийная, в особенности около юнкерских училищ – Павловского и Николаевского, – это было исполнением плана большевиков. Антибольшевистские силы тоже развивали свой план: на время был занят телефон и телеграф, и некоторые силы сгруппировались около Михайловского инженерного училища, в Инженерном замке, где был центр антибольшевистского восстания. Но к полудню училища были разгромлены, а силы восстания, лишенного поддержки своих главных кадров, юнкеров, начинали заметно таять.

К вечеру провал восстания стал несомненен; около четырех часов я уже никого не застал в Михайловском училище. Провал восстания, неожиданная слабость наших сил и неожиданная энергия, развитая большевиками, казались нам ошеломляющими. Но так или иначе, надежда оставалась только на отряд Керенского.

Провал восстания, быть может, отчасти мог быть объяснен и техническими моментами. Организация антибольшевистских сил была создана наспех. Не было ни достаточного количества телефонов, ни продуманного и планомерного распределения ролей. Много личных сил, недостатка в которых не чувствовалось, пропадало неиспользованными. Если бы эти силы были использованы или дали себя использовать в день восстания большевиков, когда в руках правительства был весь технический аппарат власти, штаб, результат, несомненно, был бы иной.

Но, странным образом, борясь с большевиками, все боялись быть смешанными с правительством. При формулировке политических целей антибольшевистской акции в Комитете спасения родины и революции я поднял вопрос о необходимости заявления, что борьба идет за восстановление правительства, низвергнутого большевиками. Но ни один голос не поддержал меня. Все указывали, что, при непопулярности правительства в стране, лучше о нем совершенно не упоминать. Так как формально Совет и Исполнительный комитет были в руках большевиков, то борьба, в сущности, шла от имени каких-то безымянных или совершенно незнакомых организаций. И русская общественность, бездеятельно предоставив правительству пасть, не имея возможности воспользоваться находившимся в его руках техническим аппаратом власти, стала бороться с большевиками в тот момент, когда аппарат власти оказался уже в их руках.

На следующий день я решился опять ехать к Керенскому. Ко мне присоединился А.Р. Гоц. Тем же путем и с теми же приключениями мы добрались до Царского Села.

Заехали опять к Плеханову узнать, где находится Керенский. Плеханов был очень болен, и к нему нас не допустили, но жена Плеханова сказала, что кто-то нас хочет видеть внизу. Оказалось – Савинков, который приехал туда от имени каких-то казачьих организаций. Он сразу обрушился с нападками на Керенского за его прежнюю деятельность и стал доказывать, что нет никаких шансов, чтобы казаки пошли в наступление под его главенством. Он вспомнил запрещение казачьего крестного хода в Петрограде и другие обиды и указывал, что Керенский настолько непопулярен, что один из казачьих офицеров отказался подать ему руку. Нам казалось, что в словах Савинкова была отнюдь не только передача фактов, не только политический диагноз, но нападки, старательный подбор фактов.

Так как штаб Краснова стоял в Царском Селе, то мы заехали предварительно к нему. Краснов не говорил ни слова о недостатках Керенского и упоминал только, что Керенский слишком торопит его, между тем как он не может начать дальнейшего продвижения за отсутствием сил. Пехоты нет как нет, а казаков так мало, что Краснов не может даже забрать оружие, которое Царскосельский гарнизон оставил в казармах. Но главное, на что Краснов напирал, – отсутствие пехоты…

– Казаки не хотят идти, так как думают, что их ведут против народа, раз вся пехота только против них. Дайте нам пехоту, примите какие угодно меры – только дайте хоть один батальон, чтобы было кого показать.

От окружающих Краснова мы узнали, что Савинков ведет усиленную агитацию против Керенского среди отряда.

Керенский находился в Гатчине, в тихом и гостеприимном дворце. Он был страшно обрадован нашему приезду и настаивал, чтобы кто-нибудь из нас с ним остался.

– Ведь со мною нет никого, кроме моих адъютантиков. А решения часто приходится принимать очень ответственные.

Затем он рассказывал о только что уехавшей перед нами депутации от Викжеля[66]. С особенным негодованием вспоминал он Плансона[67], который нашел подходящим момент читать какие-то наставления Керенскому и перечислять его вины и грехи.

Я рассказал Керенскому о свидании с Савинковым и высказал свое мнение, что при создавшемся положении, быть может, действительно Керенскому лучше уехать из отряда. Надежд на успешное продвижение мало. Надо думать об организации борьбы в большом масштабе. Надо ехать в Ставку, где имеется хороший технический аппарат, откуда можно связаться со всей страной, с Москвой, с армиями… Здесь же, в Гатчине, полная оторванность и отрезанность на милость Савинкова и Плансона. Гоц соглашался со мной. Керенский возражал, что неудобно уезжать из отряда, что необходимо еще попытать счастья, что вообще уже проехать невозможно.

Но я, как мог, разбивал все аргументы и в конце концов при помощи Гоца убедил Керенского согласиться выехать на другой день в Ставку. На основании имевшегося у меня опыта поездок из Петрограда к Керенскому я вынес убеждение в полнейшей возможности «проскочить» и в Могилев. Так как поездка все же представляла некоторый риск, то я тут же «на всякий случай» убедил Керенского назначить себе преемника, который мог бы явиться формальным носителем власти и ее преемственности. Керенский составил в трех экземплярах записку о том, что, в случае его исчезновения или невозможности действовать, он свои полномочия передает Авксентьеву. Один экземпляр записки взял Гоц, другой был передан мне, хотя я должен был ехать вместе с Керенским.

На другой день, уже после отъезда Гоца, когда мы также заканчивали приготовления к отъезду, в Гатчину неожиданно приехал Савинков, который не то от Гоца, не то от Краснова узнал о намерении Керенского уехать. Он решительно стал возражать против этого. Керенский вызвал меня. Я с изумлением спросил Савинкова, как примирить его теперешнюю позицию со вчерашними нападками. Вчера он говорил, что присутствие Керенского понижает настроение солдат, так что его нельзя пускать на передовые позиции. Сегодня же оказывается, что присутствие Керенского необходимо и его отъезд может повредить делу. Ответа его я не понял, знаю одно, что он продолжал настаивать на том, что до исхода сражения Керенский должен оставаться. Керенский согласился и отменил отъезд.

Я потом отвел Савинкова в сторону и стал расспрашивать его наедине, в чем дело. Я предупредил Савинкова, что я отнюдь не хочу быть связанным с одной определенной личностью, что для меня важна только борьба и ее успех, что хотя я лично ближе связан с Керенским, но всегда понимал значение политики Савинкова в армии и скорбел о его разрыве с Керенским. Савинков весь оживился при упоминании о его политике в армии и опять стал нападать на Керенского за разные прегрешения.

Савинков уехал в Царское, оставив меня в полном недоумении. Мы остались, рассылая во все стороны телеграммы о подкреплении, уговаривая безрезультатно Гатчинский гарнизон присоединиться к правительственным войскам… После полудня были получены сведения, что наступление Краснова приостановилось. К вечеру узнали, что весь отряд Краснова отступает на Гатчину.

Почему отступил отряд Краснова? Формально устанавливаются две причины: отсутствие пехоты и недостаток снарядов в его отряде. Но обе эти причины сводятся к одной – настроению масс. Пехоты было сколько угодно, даже слишком много и в Царском Селе и в Гатчине. Но эти гарнизоны, не вставая на сторону большевиков, решительно отказывались встать на сторону правительства. Сторонники большевиков поспешно, с оружием, уехали в Петроград. Остальные бросали оружие в казармах, выходили на улицы, не сопротивлялись, когда их забирали и разоружали.

Они были настолько безопасны, что Краснов, вынужденный оставить в казармах оружие, так как у него не было сил собрать это оружие, не боялся иметь позади себя чуть ли не 15-тысячный гарнизон. Но отряда в сто человек не удалось собрать из них на помощь Краснову. Терпеливо выслушав увещания, убеждения и призывы, солдаты расходились, не споря, не соглашаясь и не действуя. То же настроение было, по-видимому, и в других частях, так как, несмотря на то что многие лица и во многих местах старались двинуть отряды к Гатчине, ни один не пришел, кроме какой-то полупьяной шайки полковника Орла.