Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 27)

Конечно, масса не отчеканивала так отчетливо эти мысли. Они лишь носились над ней в виде туманных настроений и проявлялись как пассивное неповиновение власти и приказам. И тут убеждение не могло действовать. Нужен был приказ и принуждение. А для этого нужна была решимость приказывать и возможность принуждать.

И обстановка сложилась как раз так, что эти решимость и возможность были.

Прежде всего, имело большое значение июльское подавление восстания большевиков.

Лично я видел только начальный и конечный моменты восстания. 3 июля я был в Исполнительном комитете. Обсуждался снова вопрос «об организации власти» в связи с выходом из состава правительства кадетов. Во время заседания стали, как в памятные апрельские дни, поступать сведения, что на заводах идут митинги, что некоторые полки выступили с оружием на улицу, что всюду раздаются лозунги «Вся власть Советам!»… На заседании присутствовали большевики – Каменев и др. Они имели такой вид, будто искренне не понимают, в чем дело. Выбрали делегацию для поездки в полки и убеждения вернуться в казармы. В состав делегации согласились войти и большевики, но в последний момент отказались, что расстроило всю поездку.

В тот же вечер я, не понимая еще значения происходящего, выехал во Псков. Но на другой день я узнал, что движение в Петрограде приняло крайне грозный характер, что 4 июля массы вооруженных рабочих и солдат заполнили улицы, фактически овладели Таврическим дворцом и что под лозунгами «Вся власть Советам!» шло форменное восстание большевиков против тогдашнего большинства Советов, составленного из оборонческих партий. Петроградский штаб требовал помощи с фронта. Я немедленно разослал во все армии предложение обсудить меры помощи правительству. Сам же решил выехать в Петроград с первым же направлявшимся туда эшелоном – с самокатчиками и отрядом 1-й кавалерийской дивизии.

Мы прибыли в Петроград рано утром 6 июля, когда восстание было уже ликвидировано, по-видимому, неопределенностью настроения большинства гарнизона, который под влиянием слухов, что с фронта идут войска, стал возвращаться в казармы под власть командиров.

Вокзал и улицы были в руках правительственных войск, которые щеголяли выправкой и дисциплиной. Оставалось ликвидировать лишь главную квартиру большевиков – дом Кшесинской[61]. Но для этого было уже достаточно сил: на Дворцовой площади я застал уже собранный отряд из разных частей, и в 9 часов утра дом Кшесинской был занят без малейшего сопротивления: большевики покинули его заблаговременно.

Эта, по существу, почти бескровная победа над большевиками имела громадное значение для подъема авторитета власти в тылу и на фронте. Казавшаяся всем загадочной последовательность событий в виде прорыва нашего фронта у Тарнополя служила новым доказательством необходимости решительных мер для укрепления силы власти. Появившаяся в Петрограде решительная фигура Савинкова в виде управляющего Военным министерством убеждала в решимости правительства бороться за свои прерогативы. А военно-революционные суды устраняли последние сомнения в этом.

Масса как-то притихла, пригнулась в испуге. Даже большевики стали «покладистее». Дело дошло до того, что в Риге они, прижатые Войтинским, подписались под воззванием, призывающим армию подчиниться командному составу и изгнать дезорганизаторские элементы, что лишало их возможности возражать против той «чистки» армии, которая стала нами планомерно проводиться.

Однако не все шло вполне гладко.

Прежде всего, резкий поворот в сторону сильной власти встречал противодействие в комитетах, особенно в 12-й армии, где не было хозяйской руки вроде генерала Данилова. Новые слова были слишком необычны для комитетчиков, привыкших к благодушной фразеологии первых дней революции о сознательной дисциплине и пр. Разношерстный, до истерики пылкий Искосол-12, как сокращенно назывался исполнительный комитет солдатских депутатов 12-й армии, щетинился каждый раз, когда нам приходилось делать решительные шаги. Правда, не было случая, чтобы нам не удавалось переубедить комитет, причем поворот мнений был иногда на 180 градусов…

Помню случай, как комитет устроил нам с Войтинским очную ставку с представителями большевистских организаций по поводу закрытия газеты «Окопная правда». Большевики, при видимом сочувствии президиума комитета, стали доказывать, что «Окопная правда» в последнее время ведет себя умеренно и заслуживает пощады. Я взял принесенные «образцовые» номера «Правды» и, прочитав несколько выдержек, заявил, что речь может идти не о разрешении издания «Окопной правды», а только о привлечении ее издателей к военно-революционному суду за дезорганизаторские призывы. Не менее резко высказался Войтинский, еще имевший славу почти большевика. И к концу заседания весь президиум оказался на нашей стороне.

Но такие убеждения требовали времени, подчас уступки и компромисса. До разрыва дело не доходило, но все время была натянутость, и комитет несколько раз выносил резолюции о необходимости моего удаления с фронта за недостаточное уважение к представительным учреждениям в армии. Но каждый раз резолюции оставались под сукном.

Но не только комитет, сам командный состав не знал, как подойти к этой твердой власти, о которой столько говорилось в тылу. Керенский еще при мне решил закрыть «Окопную правду» и послал об этом телеграмму в 12-ю армию. Но оказалось, что «Окопная правда» все же продолжала выходить. Клембовский сообщил мне, что в 12-й армии не знают, как подступиться к делу, и просил меня самого заехать и уладить этот вопрос.

К моему приезду в Ригу у начальника штаба собрался весь генералитет, начальник гарнизона, комендант. Всем представлялось решительно невозможным проведение приказа в жизнь, так это вызовет беспорядки, бунты и пр. Мне пришлось упростить вопрос. Не вдаваясь в прогнозы относительно будущего, я просто обратил внимание, что приказ, вызванный самыми вескими соображениями, дан, и, значит, его нужно немедленно выполнять. Для командного состава такая постановка вопроса оказалась наиболее убедительной, и действительно, на другой день «Окопная правда» была закрыта, без всяких эксцессов и недоразумений. Правда, большевики жаловались на недостаточно корректное к ним отношение и пытались найти защиту у меня… Но после оставили и эту надежду. Вскоре они стали издавать новую газету, «Окопный набат», но чрезвычайно сдержанно и бледно даже…

Но особенно трудно было принимать более решительные меры, технически называвшиеся нами тогда «чисткой» армии. Чуть ли не в каждой дивизии был тогда свой большевик, с именем, известным в армии более, чем имя начальника дивизии.

Так как было ясно, что без их удаления нельзя справиться с разложением армии, то мы постепенно убирали одну знаменитость за другой. Но меры к аресту должно было принимать само начальство – ведь оно распоряжалось военными силами. Такие генералы, как Болдырев, мало смущались подобными задачами. Знаменитый капитан Сиверс, гремевший от Балтийского моря до Карпат, был арестован изумительно легко: ему дан был приказ явиться в штаб, там его усадили в автомобиль и увезли в тюрьму. Но в одной из дивизий 6-го Сибирского корпуса картина получилась иная. Начальник дивизии не принял никаких мер предосторожности и, не подготовив надежной силы, дал приказ об аресте. Вся рота, в которой находился большевик, возмутилась и решительно заявила, что не выдаст «своего», а у начальника дивизии не оказалось под руками сил для принуждения. На другой день были подготовлены силы против роты, и приказ был повторен. Но конфликт уже охватил весь полк, и к одной роте присоединились другие. Пришлось на третий день снаряжать экспедицию из всех трех родов оружия. Но в то время, как части карательного отряда безнадежно запутались и не явились вовремя, на помощь бунтовщикам пришла вся дивизия.

Только благодаря вмешательству Войтинского удалось найти выход из положения. Убедившись, что карательный отряд не может помочь, он отправился на переговоры и, несмотря на страшное возбуждение солдат, добился того, что арестованный был отправлен в штаб дивизии. Но рота настояла на том, что она тоже будет находиться при штабе. Таким образом, если принять во внимание, что охрана штаба состояла всего из 8 человек, оказалось, что не столько начальник штаба арестовал большевика, сколько большевик арестовал начальника штаба.

Все это было настолько скандально, что Клембовский попросил меня поехать в Ригу и посмотреть, что там творится. Я попал на заседание командующего армией, начальника дивизии и комиссара армии, где настаивал на немедленном уводе всей дивизии с фронта и строжайшем наказании виновных. Но генерал Парский твердо заявил, что он считает это лишь неприятным инцидентом, не поколебавшим боеспособность дивизии, которая может остаться на фронте. Я так же определенно заявил, что признаю полный приоритет его мнения.

Помню, окна квартиры выходили на площадь с готическим собором. И, смущенно уходя от командующего армией, я говорил Войтинскому, что впервые почувствовал, насколько острые, напряженные линии готики чужды русскому Духу.

Аресты отдельных большевиков не разрешали, однако, вопроса. «Преступность» носилась в воздухе, ее контуры не были отчетливы, потому что ею была заражена вся масса.