Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 20)

После заседания мне сказали, что большевик-прапорщик был знаменитый на Юго-Западном фронте Крыленко, в котором я с удивлением узнал знакомого мне по университетской скамье «товарища Абрама» – я прекрасно помнил его выступления в 1906 году на избирательных собраниях, где он произносил горячие и красивые речи против кадетов. По утверждению всех, он представлял собой весьма сильную и опасную на съезде фигуру и приводил в трепетное состояние весь благомыслящий президиум. Единственная надежда возлагалась на Керенского, который обещал приехать и уже незримо присутствовал на нем, воплощая своим именем новый поворот революции: само упоминание о том, что Керенский обещал приехать, вызвало такой взрыв восторга, который не уступал восторгу перед речью Брусилова.

На следующий день были закончены, а точнее, прерваны доклады с мест. Хотя уже второй день выступали ораторы, не внося ничего нового, и все время повторяли одно, что на фронте очень плохо и тяжело, но каждый хотел сам, своими словами, от имени собственных избирателей сказать то же самое, считая это своим долгом и своим неотъемлемым правом. И с трудом удалось убедить делегатов перейти к другим вопросам.

Первую речь об организации власти говорил Шапиро и имел хороший успех. Вопрос о поддержке правительства не вызывал трудностей. Но после него выступил Крыленко с яркой речью против правительства, желающего продолжать войну. Углубление революции, осуществление народных желаний в тылу – вот задача внутренней политики, которая сама собой разрешит и внешний вопрос. Разрыв с прежними началами международной политики, основанной на принципе – «Грабь на том конце улицы, пока я граблю на этом!» – даст мир скорее, чем новые жертвы и потоки крови.

Крыленко имел крупнейший успех. Шумные аплодисменты и явное сочувствие очень многих на съезде. «Большинства или меньшинства?» – задавали мы себе вопрос во время перерыва. Не будет ли сорван съезд?

После перерыва заставили говорить меня. Маленький инцидент помог мне найти подходящий тон. Кто-то из публики подал в президиум записку с вопросом, сколько марок получил Крыленко за свою речь. Председатель ответил несколькими негодующими замечаниями. И я начал с того, что давно знаю Крыленко как стойкого товарища по борьбе за свободу и с негодованием отвергаю клеветнические инсинуации. Но именно потому, что я его знаю, я скорблю о заложенных в его речи тенденциях к гражданской войне вместо войны на фронте. Окончил я тем, что, каковы бы ни были споры, мы ожидаем, что, когда будет вынесено решение, меньшинство подчинится большинству… Иначе, пригрозил я, революционная власть сумеет справиться с непокорным меньшинством.

Сдержанный, но решительный тон моей речи, сказанной от имени Петроградского Совета, вызвал сочувствие. Меня прерывали аплодисментами почти на каждой фразе, причем иногда весь съезд поднимался с места. После окончания была устроена овация, члены президиума и даже Брусилов целовали меня… Голосование предложенной нами резолюции собрало ровно девять десятых голосов.

На другой день после голосования резолюции приехал Керенский и произнес одну из своих самых блестящих, мужественных и задушевных речей. Безграничные овации звучали в полном единодушии. И через час в кулуарах уже слышны были речи большевиков относительно сапог министра, в которых можно идти в наступление. Но все же впечатление было очень большое, давало порыв, страстность и веру.

Крыленко произнес уже после отъезда Керенского на фронт вторую речь, причем ему был задан вопрос, что он будет делать, если большинство выскажется за необходимость наступления. И он, не задумываясь, ответил:

– Я здесь высказываюсь против наступления… Но если товарищ Керенский или наш главнокомандующий дадут приказ начать наступление, то, хотя бы вся моя рота осталась в окопах, я один пойду на пулеметы противника…

Слова его были покрыты восторженными рукоплесканиями. Я подошел к нему и пожал ему руку. Если добавить к этому рассказы о том, что Крыленко плакал во время речи Керенского, то станет понятным, что руководители съезда порицали меня за ненужную суровость моей второй речи, где я указывал, в каких пределах революционная власть может допустить в армии расхождение мнений. Вся атмосфера съезда стала несоответствующей для резких слов и выражений. Я беседовал довольно долго с Брусиловым и убедился, что он смотрел на положение армии значительно спокойнее и увереннее, чем мы в тылу, и не сомневался в ее способности к боевым действиям.

Но это была праздничная сторона дела. Будничная сторона была тоже по-своему колоритна. В комиссиях съезда обсуждались проекты устава о комитетах, поднимались вопросы постановки новой дисциплины и пр. И неизменно все проекты казались неудовлетворительными. Всякая регламентация воспринималась как стеснение. Даже избираемому комитету не хотели предоставлять каких-либо значительных функций, настаивая, чтобы дела решались «миром». А вместе с тем этих комитетов устраивалась бесконечная масса. Я, блуждая по комиссиям, набрел на ветеринарную, которая обсуждала свой организационный устав. В уставе предусматривались корпусные, армейские, фронтовые комитеты, комитеты при Ставке и комитет при ветеринарном управлении в Петрограде. Я сделал принципиальное возражение относительно такой траты силы и такой сложности в управлении. Но мне был дан успокоительный ответ, что все это уже осуществлено в жизни, что уже был съезд представителей ветеринарных комитетов и готовится новый съезд…

Сила новых организационных идей, положенная в основу всех этих чудовищных проектов, рельефно сказалась при обсуждении вопроса о предстоящей форме правления в России. Конечно, относительно республики не было спора. Но нужен ли в России президент? При голосовании весь съезд большинством голосов против одного робкого офицерика решил, что Россия должна быть без президента.

– Президента не будет! – резюмировал председатель результаты голосования, и поднялась такая буря аплодисментов, как будто была совершена вторая революция и страна избавилась от какого-то тирана.

Неудивительно, что Степун[52], попробовавший внести резолюцию о принуждении меньшинства подчиняться большинству в практической работе в армии, сразу поколебал свою весьма большую популярность на съезде. Его резолюция, точно так же как моя, составленная в более мягких тонах, провалилась и вызвала горячий протест среди членов съезда. Помню горящие глаза одного из членов президиума, доказывавшего святотатственность намерения наложить внешние узы на волю человека, не верить его внутреннему существу…

«Стихия анархии» – вот название явлению, которое я дал уже тогда.

К концу съезда приехал матрос Баткин. Он произнес захватывающую речь от имени Черноморского флота, чем вызвал новый прилив энтузиазма. В комнате президиума спросил его, что такое он пишет на клочке бумаги.

– Резолюцию.

– О чем?

– Об отношении к войне и власти.

– Да ведь уже приняты резолюции.

– Все равно, я знаю, что эти резолюции недостаточны.

С трудом президиуму удалось уговорить его не переделывать всю работу съезда заново.

В качестве комиссара 7-й армии приехал на съезд Савинков[53]. Я уговорил его выступить с приветственной речью съезду, чтобы сразу познакомить с собой фронт. Он согласился и произнес несколько условных и сдержанных фраз.

В Одессу я поехал вместе с Керенским. Опять торжественная встреча – Керенского, конечно. Нас с Соколовым президиум подозрительно долго допрашивал, какой позиции мы будем придерживаться на съезде, так как опасался, что мы едем с интернационалистическими идеями.

Опять затаившая дыхание многотысячная аудитория, не поддающееся описанию воодушевление, море красных знамен, пение революционных песен… Помню ярко момент: громадный зал переполненного театра неистовствует в овациях. Керенский стоит на эстраде, красный, расшитые знамена всех депутаций осеняют его. А невдалеке за ним стоит адмирал в белой форме с сухим, энергичным, бледным английским лицом – Колчак.

Работа съезда ничем не отличалась от юго-западного, и наши резолюции были приняты тем же большинством голосов – приблизительно девять десятых.

После возвращения в Петроград я около двух недель пробыл начальником политического отдела в кабинете военного министра. Формально это была весьма скромная должность, но по существу – одна из важнейших в системе военного управления. Когда я созвал на совещание представителей ведомств для обсуждения намеченных реформ в армии, к моему смущению, собрался весь генералитет. Поэтому я прежде всего постарался привлечь веских сотрудников. П.М. Толстой, всю войну проведший на фронте и прекрасно знакомый со штабной техникой, с добросовестным усердием погрузился во все тонкости нового законодательства и в свою очередь выписал себе с фронта несколько помощников, знакомых с жизнью армии. Ф.А. Степун, любимец Южного фронта, приехал по моему вызову с массой впечатлений о новых методах работы в армии, применяемых Савинковым. Утгоф, сын, кажется, варшавского генерал-губернатора, красочный эсер, один из популярнейших офицеров Петроградского гарнизона, стойко боролся в Совете за удержание власти комитетов в возможно узких пределах. Капитан Калинин, вернувшийся с каторги, отличался неукротимой энергией. Полковник Багратуни, считавшийся одним из выдающихся молодых офицеров Генерального штаба, с большим боевым опытом, был выдвинут офицерским съездом в Петрограде.