Владимир Сорокин – Я выбираю свет. Литературный цикл «Год света» (страница 9)

Не унаследовал звёздный тропарь; Разве в обиде на скудость свою «Господи, слава тебе» – не пою?

Щенок

Извёлся бедный, изнемог, Но заводным винтом Кружит бессмысленно щенок В погоне за хвостом. Да что щенок! Ты сам с утра Среди людской молвы, Как кочет из-под топора, Бежишь без головы. Когда усталость свалит с ног — С улыбкою в усах Бог скажет: «Быть тебе, сынок, Щенком при небесах».

Я подожду

Звезда сорвалась и разбилась в осколки, В крещенскую стужу алтайские волки Отпели звезду. Промёрзли кристальные млечные воды, Свернули мережи кипучие годы, А я подожду. В глухой полынье утопилась удача, Терпенье моё захлебнулось от плача У всех на виду. А счастье в соседнем дурдоме хохочет, Всерьёз о кладбищенской доле хлопочет. Но я подожду. Любимая, если ты не заблудилась И сердце в осколки ещё не разбилось, Не смёрзлось во льду, — Ты вспомни, как мы в полынью угодили, Как медленно сани под лёд уходили, — Ты вспомни, ты вспомни, А я подожду. Уходит ли время, уходим ли сами, Как наши крылатые с песнями сани Ушли на беду, — Никто на стенания не отзовётся, Сквозь наши бураны никто не пробьётся… Но я подожду.

Борис Алексеев

Москва

Спираль счастья

Бросив машину на жёлтой разметке, запрещающей остановку, я вбежал через распахнутые ворота на территорию стройплощадки. «…Опоздал! Как же я опоздал…», – к горлу подкатил удушливый ком влаги.

Деловито, вздымая над строительным беспорядком многометровую пневматическую штангу, японский экскаватор «Като» отверстым ковшом, как разинутой пастью зверя, вгрызался в ветхую дранку старого двухэтажного здания. Сквозь вулканические протуберанцы пыли я видел, как падали на горы битого кирпича фрагменты стен, исковерканная деревянная мебель, повисали в воздухе оборванные хлысты электропроводки. «Что же это!» Я метнулся к кабине экскаватора, ухватился за подъёмные поручи, подтянулся и прокричал в поднятое до верха стекло:

– Стойте, да стойте же!

Экскаваторщик обернулся. Его лицо, забронзовевшее от пыли и напряжения, походило на круглый спартанский щит с рельефом льва или другого экзотического чудища.

– Чё-о? – беззвучно спросил он.

Грохот разрушения покрыл звук его голоса.

– Обождите ломать, пожалуйста. Мне надо в доме взять одну вещь! – крикнул я, прильнув губами к стеклу, спрыгнул с подножки и поспешил в подъезд полуразрушенного здания, зная, что добивать дом, пока в нём находится человек, не будут.

Экскаватор замер, щепа и бой штукатурки просыпались. Наступила странная прифронтовая тишина Я обернулся. В оседающем облаке пыли дверца кабины распахнулась, и огромный детина в комбинезоне цвета начищенной меди пробасил:

– Не понял!

Я махнул рукой, бросился в дом и по уцелевшим ступеням лестничного марша взлетел на второй этаж… Обвалившийся местами потолок, куски электропроводки, провисшие, как лианы над руслом тропической канавки, мусор, нечистоты и ни одной двери – вынесли всё! Защемило в груди – как светло было здесь прежде!

Я подошёл к четвёртому от лестницы проёму и по привычке вытянул руку, чтобы постучать в дверь, – рука провалилась в пустой прямоугольник. В смущении сердца я заступил в пространство, где жил и работал профессор кафедры общей биофизики Иван Гурьевич Хлопоткин…

Разбитые стеллажи, брошенные на пол книги. В овальном окне над рабочим столом («Мой батискаф!» – шутил профессор) завис ковш экскаватора. «Почему хозяин медлит?» – позвякивало стальное брюхо: «Прикажи, я разнесу всё в клочья!»

В верхнем ящике рабочего стола (слава богу, стол уцелел за ненадобностью) я обнаружил то, что заставило меня, рискуя жизнью, ворваться в ситуацию смерти – крохотная записка размером со сложенный вчетверо лист А4. Связь времён снова была в моих руках…

Иван Гурьевич Хлопоткин, гений биофизики и мой почтенный наставник. Два года и четырнадцать дней назад Иван Гурьевич почил. Умирая, он передал небольшое послание, ставшее его последним письменным распоряжением.

– Это текст о будущем, – шептал Иван Гурьевич, придыхая и собираясь с силами после каждого сказанного слова, говорить в голос он уже не мог. – Обещайте его сохранить. Тот, у кого листок окажется в руках, увидит будущее.

– Будущее увидят все! – возразил я, забыв, что нахожусь у постели умирающего и дискутировать с оппонентом, зрящим преддверие вечности – верх собственного несовершенства.

Хлопоткин усмехнулся глазами.

– Знайте, дружок, уверенность в каком-либо деле ставит под сомнение предмет уверенности.

Я не ответил. Мне показалось, что профессор тронулся умом. Объятья смерти – жёсткий хомут для иноходца. Однако Иван Гурьевич, как показало время, не бредил. Он говорил о человеке, наивно полагающем, что будущее неотвратимо, как утренний восход солнца, и нет нужды заботиться о его приближении и хотя бы мизинцем пошевелить навстречу.

Прошло время. За два года и четырнадцать дней я ни разу не обратился к словам учителя. И вдруг… опомнился! Даже восстановил в деталях день прощания. Хлопоткин вручил мне листок, затем, указав на рабочий стол, велел положить записку в верхний выдвижной ящик. Я исполнил. Когда же вернулся к изголовью умирающего, Иван Гурьевич коснулся моей руки и прошептал, с трудом расправляя лёгкие: «Пусть так. Вы придёте за ним, когда следует…» Это были его последние слова. Через несколько минут он впал в забытье и на третий день тихо преставился.

«Когда следует…» Почему слова учителя потревожили моё сознание только сейчас? Выходит, за два с лишним года я ни разу не вспомнил о будущем – спал, ел, работал, жил заботами дня и только… В памяти прозвучали слова митрополита Анастасия Грибановского: «Кто живёт в ногу со временем, тот и умрёт с ним в ногу».