Владимир Сорокин – Сказка (страница 8)
— Чаво зыркаешь? Их Матрёна вчерась баила — кажную ночь к ней в сенник шляется. Тах-то во, миленькая!
Спустившись к колодцу, Дуня остановилась. Пустые ведра с коромыслом, её босые ноги на росистой тропинке, речка, небо с утренними высокими облаками, лучи солнца на воде, ласточки — всё ей показалось вдруг глупым и как-то обидно пустым, бессмысленным. Постояв, она наклонилась, зачерпнула в колодце ведром воду, и в воде колыхнулось лицо жены кабатчика с её вечно поджатыми губами и красивыми, быстрыми чёрными глазами.
«Тах-то во!» — усмехались эти красивые глаза.
В этот же день Авдотья решила убить Клима и Полину.
Дождавшись вечера, когда отец, настучавшись в кузне, повечерял картофельной похлёбкой и пшённой кашей, понюхал табаку, помолился темноликому Спасу, крестясь двуперстно большой и жилистой рукой своей, и пошёл спать, Дуня прошла в кузню, выбрала топор поменьше и поострей, завязала его в платок, дождалась, когда совсем стемнеет, и огородами пошла к кабаку.
Она не знала, как убьёт их, но была готова это сделать. На картофельных полях из-под ног её выскочил заяц и неторопливыми длинными прыжками поскакал прочь. Луна вышла из-за облаков, осветив всё вокруг и серую шёрстку на спинке зайца.
— Зайчишка… — произнесла Авдотья и вспомнила, что надо окучить их картошку в третий раз и что картошка нынче должна быть доброй, не меньше
После картошки потянулись полосы клеверов, частично скошенные. Её босым ступням становилось то мягко, то колко.
— Зарублю! — сказала она громко себе самой незнакомым голосом и прижала обмотанный платком топор к животу.
Кабак и лепившийся к нему дом с жестяным петухом на коньке крыши показались впереди, она пошла медленней, оглядываясь по сторонам. Никого не было вокруг, кроме скирд сена да четырёх стреноженных лошадей. Обойдя огороды Варина, она вышла к скотному двору с постройками и, задерживая дыхание, крадучись по чисто выкошенной луговине, стала приближаться к сеннику. За луговиной перед сенником росли, расщеперившись, как кусты, две рябины. Мягкими шагами приближаясь к сеннику, Дуня вдруг увидела двух людей, идущих к нему сзади, прямо за рябинами. Она подкралась к рябине и встала за ней. Дуня узнала прислужницу кабатчика Матрёну, а парня не узнала. Матрёна сперва почему-то курила, потом стала рассказывать парню шёпотом что-то тайное, и вдруг Дуня услышала слабые стоны женщины. Женщина стонала в сеннике. И Дуня поняла, о чём шептала эта глупая девка. Парень и она подслушивали, что творилось в сеннике. А там делали то, от чего у Авдотьи молотом застучало сердце и кровь прилила к горлу. На сеновале творилось то, что касалось её. Развязав топор, она повесила платок на рябину и стала сзади подходить к этим двум.
— Ладно, пойду я, — произнёс парень, повернулся и пошёл прочь.
Авдотья неслышными шагами подкралась к девке и встала у неё за спиной. Та подслушивала, прижав ухо к доскам сенника. Женщина стонала, вскрикивала, снова стонала. И по этим стонам и вскрикам Авдотья вдруг ясно поняла, что никогда не сможет зарубить этих двух, которые сейчас там, внутри, на сеновале, потому что недавно сама так же стонала и вскрикивала. Сердце билось, билось у неё в груди, отдавая в виски и в глаза.
«Что-то делать, что-то делать, что-то делать», — стучало сердце.
И Дуня поняла, что надо делать.
Она размахнулась и ударила девку обухом топора по голове. Та стукнулась лбом о доски и осела наземь. Дуня ощупала её платье, но не нашла того, что искала.
«У него!» — вспыхнуло в голове.
Она неслышно побежала за парнем, обошла сенник и увидела его, стоящего спиной к ней в лунном свете и закуривающего. Подкравшись, она так же размахнулась и ударила его обухом по затылку. Парень упал как подкошенный. Отбросив топор, она перевернула парня на спину. Лицо его было ей совсем незнакомо. Обшарив его карманы, она нашла коробку спичек, схватила, зажала в кулак и побежала к воротам сенника. Взявшись за створу, потянула осторожно, ожидая скрипа, Но Полина сама смазала петли этих ворот, чтобы те не скрипели ночью. Бесшумно Дуня вошла внутрь. Сарай доверху был забит сеном. Только возле ворот осталось немного свободного места, а наверх, на сеновал, вела приставная лестница. Дуня прислушалась. Наверху было тихо — ни стонов, ни вскриков, ни разговоров. Любовники, насытившись друг другом, впали в забытьё и лежали там в темноте рядом, обнявшись. Постояв и послушав биение своего сердца, Дуня разжала кулак с коробкой, достала спичку, чиркнула. Та сразу загорелась, осветив всё — сено, лестницу, дощатый щелястый пол. Дуня поднесла спичку к сену. Огонь скользнул на сухие травинки, исчез в сене, оно сразу задымило белым, и Дуне показалось, что огонь погас, стало темно; но тут же пламя вышло из сена, ожило, вспыхнуло, потянулось вверх, побежало, потрескивая; белый, как молоко, дым заструился вверх, исчезая в темноте. Огонь вспыхнул ярче, пополз по сену, вытягиваясь языками, и Дуня отступила назад, чувствуя уже тепло огня. Наверху по-прежнему было тихо. Горящее сено затрещало. Пламя пошло выше по сену, ярче, сильней.
— Гори! — прошептали её губы, и она подняла глаза туда, где под крышей в темноте исчезал дым. Ей вдруг захотелось увидеть там лицо Клима. Но наверху были только дым и темнота, его глотающая.
Дуня вышла из сенного сарая. И чуть не столкнулась с Вариным. Большой, грузный, в белом исподнем, с револьвером в руке, он стоял перед ней. В доме у кабатчика о связи его жены с Климом знали уже двое — бабка Маша, видавшая их ночью, и половой Иван. Говорливую бабку Машу Полина подкупила тремя целковыми, чтоб молчала, чем та сразу похвасталась перед Иваном, выдав тем самым Полину. Тот ждал два дня денег от Полины и, не дождавшись, не стал доносить на неё, а просто растолкал спящего Варина со словами: «Хозяин, кто-то в сеннике шалит». Варин, крепко выпивший после удачного представленьица калеки и сороки, с трудом встал, достал из комода револьвер и пошёл к сараю. Его испитое, красное и широкое лицо показалось Дуне медным котлом.
— Ты чего тут делаешь? — спросил этот котёл неприятным голосом Варина.
Но в пьяных глазах его отразилось пламя сквозь проём в воротах. Дуня бросила коробку со спичками и кинулась прочь.
— Ах ты… — выдохнул Варин.
— Зажгла? — высоко и как бы вопросительно выкрикнул половой, стоявший позади Варина с ножом в руке, и указал этим ножом в убегающую, словно останавливая её.
Варин выстрелил в Дуню. Её ударило в спину, словно палкой, и она упала. Захотела встать, но палка, видимо, впилась ей в лопатку, и стало больно и тяжело. Она приподнялась, встала, но, пройдя несколько шагов, снова упала и заметила, что падает рядом с тем парнем, которого ударила обухом. Ей стало тяжко дышать, и палка, палка в лопатке полезла вдруг в Дуню глубже и глубже, будто становясь железной змеей, а Дуня всегда не любила змей и, когда попадались, старалась убить их, как дважды вилами, когда трясли и убирали сено, вилами этим летом убила чёрную змею, свернувшуюся под валком, а батрак Борислав тогда сказал ей, что это уж, он не укусит, только яйца куриные глотает…
Дуня потеряла сознание.
На сеновале первым очнулся от забытья Клим. Стало душно от дыма, снизу светило прерывисто, сполохи ожили на досках.
— Полина, горим! — Клим стал расталкивать любовницу.
Рядом внизу раздались крики и выстрел. Полина очнулась. Они кинулись по сену к лестнице, но пламя уж охватило весь скат сена, и языки его заплясали в воздухе перед любовниками. Клим понял, что по лестнице вниз уже не слезть.
— Прыгать надо! — крикнул он, задыхаясь в дыму. — Пошла!
Он схватил Полину за плечи, толкая вперёд, но она отшатнулась от пламени, вывернулась сильным телом, закашлялась:
— Ох, лихо!
Клим выругался и решил первым прыгнуть, вошёл в языки пламени, примериваясь, но внизу увидел Варина. Варин, распахнув с Иваном ворота сенника, заревел:
— Пож-а-а-ар!!
Пламя уже охватило скат сеновала снизу доверху.
Вдруг наверху в пламени и дыме возник Клим. В алой шёлковой рубахе, озарённый пламенем, он показался Варину чёртом. Волосы зашевелились на голове у Варина.
— Дьявол! — выдохнул он и выстрелил из револьвера в Клима.
Пуля прошла мимо, Клим оттолкнулся от верхней перекладины лестницы, прыгнул вниз и обрушился на кабатчика, валя его, да так, что нога у Варина подвернулась, хрустнула в колене.
Варин заревел от пронзившей ногу боли.
Клим вскочил с него и встретился глазами с половым. Иван стоял с ножом в руках, но вместо того чтобы броситься на Клима, закричал своим высоким голосом:
— Держи вора!
Они часто пили вместе, играли в карты, и Клим, в отличие от большинства манинских мужиков, не был скупердяем, иногда подносил Ивану, вологодскому сироте, водки за свой счёт. За то Иван и не кинулся на него и не ударил ножом; да и высокомерную Полину он тоже недолюбливал.
Клим кинулся прочь, Иван побежал за ним, но так, чтоб не догнать.
Варин с вывернутой ногой и револьвером в руке ворочался, полулёжа в воротах, стоная и охая перед стеной огня. Полина, наглотавшись дыма наверху, решилась прыгнуть вниз, встала на краю сеновала. Пламя охватило её ночную рубашку. Она завизжала. Варин увидел её наверху в пламени, с распущенными волосами, и тоже не узнал.