Владимир Сорокин – Сказка (страница 20)
— Мы люди свободного духа и в щелях чиновничьего мещанства не живём! — воскликнула Штерн.
— Я имел в виду стихи Якова, а не нас с вами, — продолжал Разломов. — От стихов клопами попахивает, ну так в современной поэтике чего не бывает? Там могут возникнуть запахи и погаже клопиных.
— Клопы это архисволочизм, — пробормотал Каневский.
— Abomination! Особенно в нумерах… — брезгливо поморщился Храповилов.
— И живут с нами бок о бок! — хихикнул Улин, подмигивая. — Дитяти городской природы — человек да клопик-с! Very good company!
— Боже, о чём мы говорим?! — с треском закрыла веер Мнацаканова и заходила по гостиной. — В государстве нашем казнят, порют, гонят на каторгу за свободные слова! Так дорожите же словом, товарищи, чёрт возьми! Это единственное оружие наше!
— Во всяком случае — пока единственное… — добавил Каневский.
— Ольга, вы правы тысячу раз! — подхватила Штерн. — Мы несём свободное слово нашим забитым людям, а за словами должны стоять и дела.
— Слово и дело в нашем отечестве всегда путали, — заметил Разломов. — Потому такое чудовищное внимание к слову печатному. Вот «Пингвина» прихлопнули, как муху, и семи номеров не вышло, так, Яков?
— На седьмом прихлопнули! — Улин налил себе водки. — Три предупреждения — и хлоп!
— И отчего такая государственная боязливость к шутке? Я понимаю — архисерьёзные «Современник», «Русское слово», но ваш «Пингвин»!
— Моя птичка, хоть летать не могла, но щебетала так, что департаменты тряслись!
— В каждой шутке есть доля правды, — проговорил Каневский.
— Слыхали уж… — отмахнулся Разломов.
— Поэтому шутить надо серьёзно, как топором рубить, — заметил Каневский.
— Нам надо использовать любую возможность для пропаганды свободы! — воскликнула Волоховская.
— И непременно используем! Пётр, зачти! — Мнацаканова сделала ему знак веером.
Каневский достал из кармана сложенный листок, развернул и стал читать:
Товарищи!
Пробил час для решительных действий. Соблазнённый реформой, униженный и оскорблённый государством народ наш подобен человеку, обворованному шайкой разбойников. Бывшие крестьяне, ставшие рабочими, отданные во власть фабрикантам и заводчикам, подвергаются чудовищной эксплуатации. Если раньше их эксплуатировал помещик, то теперь его место заменил фабрикант — ещё более страшный и беспощадный эксплуататор и угнетатель. На заводах и фабриках бывшие крестьяне сделались частью машин, стали бессловесными механизмами для обогащения фабрикантов и заводчиков. Новые эксплуататоры, прикрывающие свою алчность и беспощадность маскою прогресса, выжимают последние соки из нашего вечно угнетённого народа. Святая обязанность каждого русского интеллигента — помочь своему народу! Нам, русским интеллигентам, надо идти к рабочим и объяснить им — что делать. Не проповеди о свободе и равенстве нужно нести нам народу — Россия довольно уж наслушалась этих проповедей. Необходимо, чтобы каждый рабочий умел отлить из свинца молоток весом не менее двух фунтов, чтобы он выстругал желательно дубовую рукоять и крепко насадил на неё молоток. Сделав из верёвки петлю, рабочий должен привязать к ней молоток и наилучшим образом подвесить его себе под мышку, чтобы сверху надеть свою обычную одежду. Затем рабочий должен пойти на приём к своему начальству и завести с ним деловой разговор, во время которого выхватить молоток из-под мышки и проломить начальнику голову.
За работу, товарищи!
Едва Пётр закончил читать, Мнацаканова яростно зааплодировала и сразу зааплодировали все собравшиеся.
— Пора! Давно пора! — воскликнула Штерн.
— И пойдём! И научим! — выкрикнула Волоховская.
— Пойдём! — воскликнул Молотилов. — Пора, товарищи, дело делать, а не болтать!
— Пойдём с удовольствием! — прорычал Разломов, толкая плечом Храповилова.
— Avec plaisir! — вскричал Храповилов. — Мы знаем Русь, и Русь нас узнает! Правильно, не проповеди нужны народу нашему!
— Уж наслушался он их до рвоты! — ревел Разломов.
В гостиной стало так шумно, что не сразу услыхали звонок. Мнацаканова подняла вверх свой веер, призывая к тишине. Все смолкли. Звонок протренькал четыре раза, потом смолк и снова протренькал четырежды.
— Это наши! Пётр, открой! — распорядилась Мнацаканова.
Каневский пошёл в прихожую, оттянул засов с двери; на пороге стояла служанка Серафимы Павловны Кругловой, подруги Мнацакановой, стоявшей у истоков основания салона.
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — приветствовала Каневского служанка. — Серафима Павловна велела передать это Ольге Давыдовне.
Она протянула голубой конверт. Каневский взял, поблагодарив её, запер дверь и вернулся с конвертом в гостиную.
— Ольга, это тебе, — протянул он ей конверт.
Она взяла, раскрыла. В конверте была вдвое сложенная половина бумажного листа. Подойдя к столу и приблизившись к пятисвечному канделябру, Мнацаканова развернула бумагу. На ней были написаны почерком Серафимы Павловны только два слова:
Мнацаканова тут же сложила листок, сложила ещё раз и ещё раз, и поднесла к свечке, подожгла и, держа над столом, напряжённо глядела и глядела на огонь. Когда он стал подбираться к её пальцам, она бросила горящий сложенный листок в пепельницу. Все стихли, глядя на Ольгу Давыдовну.
— Товарищи, — заговорила она. — За нашим домом наблюдают. Я думаю, вам сейчас надо разойтись. Но только не сразу всем.
— И кто же вас предупредил? — спросил Разломов.
— Верный друг, — ответила она.
В гостиной на короткое время наступила тишина.
— В следующий раз можем собраться у меня, — проговорила Волоховская. — Места хватит. Прощайте, товарищи!
Она направилась в прихожую, Пётр последовал за ней, помог ей одеться и проводил. Сразу же молча откланялся и вышел Улин.
— Главное — не бояться их! — громко произнёс Молотилов, закашлялся в платок и последовал за Улиным.
— Нас не запугать! — произнесла Шварц и тоже направилась в прихожую.
В гостиной остались Мнацаканова, Разломов и Храповилов с Иваном.
— Разве на дорожку водкою осадиться… — мрачно пробормотал Разломов, налил себе водки и сразу выпил.
— А что… как это всё? — спросил Аристарх Лукьянович Мнацаканову с растерянностью в голосе, но она вместо ответа резко раскрыла веер и, обмахиваясь им, отошла к окну. Каневский вернулся в гостиную.
— Что ж, au revoir, — угрюмо произнёс Разломов, кивнул большою головой своею и направился в прихожую.
— Виктор, я сейчас же провожу вас! — сказал Каневский и подошёл к стоящей у окна Мнацакановой.
Она повернулась, быстро прижала свои губы к его уху и прошептала:
— Храповилов — филёр!
Каневский отстранился и бросил на неё напряжённый взгляд. Он собирался что-то сказать в ответ, но она, моментально свернув веер, ткнула им Петра в грудь:
— После. Ступай, проводи.
Пётр вышел. Храповилов приблизился к Мнацакановой.
— Ольга, как же нам быть теперь?
— Как быть? — громко и с нарочитой бодростью заговорила она. — Нам — быть! А как — решим. Нам, Аристарх, бояться негоже, ибо правда за нами.
Щёки её покраснели от волнения, глаза возбуждённо блестели, но Ольга Давыдовна умела держать себя в руках и разыгрывать любые роли.
— Ступайте домой. Мы известим вас о следующей сходке.
— Ну… хорошо… — с лёгким разочарованием в голосе он отошёл и обратился к молчаливо стоящему Ивану. — Пойдёмте, папенька.
Проводив Разломова, а затем и Храповилова с Иваном, Каневский вернулся в гостиную, где осталась одна нервно прохаживающаяся Ольга Давыдовна.
— Теперь он донесёт про манифест, — заговорила она. — И нас арестуют.
Каневский напряжённо смотрел на неё так, словно увидел впервые это красивое, разгорячённое и взволнованное лицо. Она стояла перед ним, сжимая в руках свой сложенный веер и держа его так, словно впервые не знала, не понимала и не чувствовала, что такое надо сделать с этим своим вечным красно-чёрным веером и как с ним вообще необходимо обращаться.
— Я всё устрою! — решительно произнёс Каневский и выбежал в прихожую.
Каневский догнал Храповилова с Иваном, когда они шли по Пеньковой улице.