Владимир Сорокин – Сказка (страница 2)

Лес версты четыре тянется. И весь — согнувшийся!

Прошёл Ваня через лес и вышел на поле, бурьяном заросшее. Ещё немного прошёл по полю — и вот она, Малакия, или Свалка. Огромадная помойка начинается в бурьяне и до самого горизонта уходит.

Поклонился Ваня Малакии великой и сказал:

— Здравствуй, Малакия! Подай то, чего ищу.

Ступил на помойку, штаны расстегнул и помочился. Затем самокрутку закурил и двинулся, палкой помойку вороша. Каждый раз, когда он так к помойке обращался, думал о том, чего бы найти хотелось. Разные это мечты были: дробовик с патронташем, арбалет со стрелами, ножи метательные, мотоцикл исправный и с бензином, ящик колбасы копчёной, мешок соли. Хотел бы и планшет с игрой интересной, но после ядрехи все планшеты и айфоны простыми железками стали — размагнитились. А за новыми надо далеко ехать, в те города, куда не прилетело. Да и где теперь эти города?

Костя однажды на Малакии исправный телескоп нашёл. Так и стоит над его землянкой.

Загадать-то многое можно.

Но, как правило, то, чего Ваня загадывал, — не находил. Загадывая, всегда он вещь ту представлял — и дробовик, и мотоцикл, и колбасу. А в этот раз, почему — не понятно, представил он драгоценный камень нефрит. Тот, что видел, когда маленький совсем был и они ещё в доме своём с мамой, папой и дедушкой жили. Был у мамы тогда браслет нефритовый с драконом. Это папа ей из Китая привёз. И этим браслетом Ваня маленький игрался, часто на ногу его надевал. А потом, когда война началась, папу дроном убило, дедушка куда-то пропал, дом их сгорел, и пошли они с мамой скитаться. В дороге мама тот браслет на полмешка гречки обменяла. Эту гречку они в дороге варили да ели.

Вот вдруг и вспомнил Ваня браслет, когда к Малакии обратился. А когда мочился, сам над собой рассмеялся:

— Нашёл чего просить, дурак! Кому нынче этот нефрит нужен…

Хотел другое загадать, но — поздно. Мысля — не воробей.

Малакия-Свалка — великая помойка. От её широты дух захватывает. Огляделся Ваня — никого, кроме него. Только чайки курлычат да вороны на них ругаются. Чайка у вороны всегда кусок стащит. Чайкам и коршуны нипочем, клювастые они. Настоящие хозяйки помоек.

Огромадна Малакия! Аж голова кружится. Хорошо. Но всякий народ по ней ходит. Двоих из банятовских тут зарезали, Ракитке почки отбили, двух баб изнасиловали, мать и дочь. За еду да за инструмент стальной люди нынче глотки друг дружке рвут. У Вани для обороны при себе всегда тесак хороший имеется.

Обожает Ваня помойки ворошить! Идёт неспешно, палкой своей орудует — то подцепит, то раздвинет, то проткнёт, то отшвырнет. Такая работа — самая приятная. Да и не работа это, а кайф. Это вам не землянку рыть, не дрова колоть, не кресты через речку таскать, не лёд ломом прорубать. Ворошением Малакии целый день заниматься можно. Тут разные вещи валяются. Ещё довоенные. Одежда, бумага, пластик, стекло, мебель, железки разные. И еда. Попадались и странные вещи, которых Ваня не понимал. Один раз нашёл он чёрную плиту, толстую, тяжёлую, не поднимешь. Но не из железа она была, а из мягкого чёрного чего-то, хоть и тяжёлого. Плита ровная-ровная, без царапины. И на ощупь бархатная, приятная. Посмотрел Ваня в неё, в черноту эту, и себя стариком увидел. Страшно стало, убежал подальше от чёртовой плиты. Механизмы встречались разнообразные, некоторые двигались, от некоторых и уворачиваться приходилось. А другой раз осенью попалась ему баба. Думал сперва — живая. Лежит под тряпьём мокрым голая, спиной кверху. Потрогал Ваня спину — тело как тело. Перевернул бабу. Красивая. Ресницы большие открыла, на Ваню уставилась:

— Здравствуй.

— Здорово, — Ваня ответил.

— Как тебя звать?

— Ваня.

— А я — Лола. Возьми меня, Ваня.

И ноги развела. А между ног — пизда розовая. Понял Ваня — робот это для ёбли. Лежит, ляжки разведя, и на Ваню смотрит. Плюнул Ваня тогда роботу на живот и дальше по помойке пошёл. С живой пиздою у Вани дел пока не сложилось. Есть у них девка одна по прозвищу Сика Потная. Она парням за еду даёт. Ануфрий с Пашкой Мее подучили Ваню: пора и тебе ей вставить. Не то чтоб Ваня очень хотел, он и дрочил-то себе всего раза три, жизнь такая, что не до дрочки. Но — надо попробовать, коль все ребята делают. Принёс он Сике в её землянку ежа печёного. Глянула, понюхала, кусочек отщипнула, пожевала, на печурку положила. Потом юбку задрала, на лежанку повалилась:

— Давай, Ваня!

Короче, попыжился Ваня на Сике Потной, особого ничего не почувствовал. Дрочить и то интересней.

Вернулся в свою землянку: ежа печёного нет. И радости нет. И решил пока с девками завязать: один убыток.

А ещё попалось ему вот что: нашлись сотни маленьких баночек с мармеладом. Дед Андрей, когда увидал, сказал, что такие баночки в самолётах раньше раздавали к чаю. Да жаль, большая часть этих баночек — вдребезги оказалась. Осколки да джем вокруг. Взял Ваня кусок фанеры, стал липкие осколки разгребать, чтоб до цельных баночек добраться, копал-копал, цельные находил, в котомку совал. И не заметил, как по грудь в помойку ушёл. И откопал люк. Открыл, а там космонавт в скафандре. Мёртвый. У него самого, окромя перчаток, взять нечего было, но в кабинке той нашёл Ваня НЗ космонавтский: шоколад, сок в тюбике, вафли. И наелся тогда по-космонавтски. Да ещё полную котомку баночек с джемом домой притащил.

Двинул Ваня сразу в самый центр Малакии. По краям-то многие ходят, и старики ползают, и калеки, у которых ног нет. Всё уже там найдено-повыбрано. Город ядрёхой накрыло, так что на помойки никто ничего уже не возит. Но если покопать, если верх умело палкой сковырнуть — много нового найти можно. Ваня мастер по верхов сковыриванию. Идёт, самокруткой пыхтит, палкой орудует.

Но не успел он один пласт мусора поддеть и набок отвалить, как ударила из-под него вонища сильная. Падаль. Сразу Ваня понял. На помойке всё по-разному воняет. А падаль — только падалью. Глянул Ваня в дыру открывшуюся, а там черви кишат.

— Спи, гадость не моя! — проговорил он, как положено, и стал пласт на место задвигать, чтоб не воняло. Но вдруг раздался из падали голосок человеческий:

— Не бросай меня, Ваня.

Замер Ваня. Видит он только падаль гнилую, кишки да опарышей, по ним ползающих.

— Кто ты? — Ваня спросил.

— Я сучий потрох.

Оторопел Ваня. С детства слыхал он ругательство это, но чтоб сучий потрох разговаривать мог — не знал. Стоит Ваня, палкой пласт поднявшийся удерживая. А голосок продолжает:

— Не дай мне на помойке сгнить. Я тебе за это великую службу сослужу.

— Какую?

— Будешь ты иметь всё, что захочешь. Всё, о чём мечтаешь, придёт к тебе.

У Вани от волнения горло пересохло. А сучий потрох говорит голоском своим:

— Сделай только так, как я попрошу. И всё сбудется.

Постоял Ваня, перевёл дух, губы облизал:

— Чего я делать должен?

— Сперва забери меня отсюда в свою котомку. И ступай к себе домой. Когда придёшь, станут тебя соседи-землянцы спрашивать: что нашёл? Всем честно скажи: нашёл сучий потрох. Они тебя на смех поднимут, но ты не бери это на сердце. То, что ты получишь, сделает тебя навсегда счастливым. И в землянке с ними ты больше жить не будешь. Как обсмеют они тебя, лезь в свою землянку, котомку со мной положи в изголовье лежанки своей. Должен на мне ты ночь переспать, как на подушке. А утром случится с тобой всё, что положено. Не удивляйся ничему, покорись судьбе. Потом я тебе подскажу, что делать.

Постоял Ваня, замерев. А потом вдруг всем существом своим почувствовал, что полностью поверил голоску этому. А сучий потрох тоже понял, что поверил Ваня, и говорит:

— Вот и хорошо. Бери же меня, Ваня. Бери голыми руками, вместе с опарышами, и клади в котомку.

Отвалил Ваня пласт слежавшегося мусора в сторону, на колени опустился, снял со спины котомку. Видит перед собой падаль гнилую. Вонь от неё идёт густая. Но поборол отвращение, запустил руки в сучий потрох и стал его в котомку перекладывать. Переложил. Занял сучий потрох полкотомки.

— Вот и славно, — из котомки послышалось. — Теперь домой ступай.

Повесил Ваня котомку на плечо и назад поворотил. Прошёл Гнутый лес, прошёл кладбище. Идёт, а сам думать пытается о случившемся. Но слова — как мухи: роятся, кружатся, а в мысль собраться не могут. Быстро ноги его и через речку перенесли, и по полю до земляного поселения довели. А там, как назло, земляне у своих землянок копошатся по делам разным. Завидели Ваню, стали спрашивать:

— Ванька, на Свалку ходил?

— Чего зацепилось, Вань?

— Как там? Ненашенских много?

— Покажи, чего нашёл!

Замерло у Вани сердце от стыда, но говорок сучьего потроха в ушах стоял, помнились все слова, весь наказ. Сжал он зубы, подошёл к землянцам. И объявил всем громко:

— Нашёл я сучий потрох.

Сперва рассмеялись, думали — шутка. Подошли, глянули. Заматерились, стали носы зажимать:

— Ёб твою!

— Охуел ты, Ванька?!

— Белены объелся?

— Глянь, кишки гнилые припёр!

— И с опарышами! Рехнулся!

— Совсем с крыши съехал?

Стоит Ваня молча, держит котомку. А землянцы пуще разошлись, ругаются, насмехаются, плюют в котомку. А Сика Потная Ване в ухо плюнула. Ваня тогда котомку опять на плечо повесил, повернулся и в свою землянку влез, а дверцу затворил.

Как забрался в землянку, сел к печке, задумался. Луч света через крошечное окошко прямо на котомку упал. А там — тухлятина, опарыши бессловесные шевелятся.