Владимир Сорокин – Сказка (страница 4)

— И четвёртому не бывать! — Антон улыбается.

Встал Ваня с кровати, с мыслями собрался. Думал сперва про самолёт, чтобы на нём в тёплые страны улететь, потом про корабль, чтобы на нём в Америку богатую уплыть. Думал, думал. И вдруг выпалил неожиданное и для себя самого:

— Хочу, чтобы я жил с мамой и папой в нашем доме, и чтоб всё было хорошо, чтоб с нами были дедушка, такса Випка и кошка Нюля.

Троица сразу улыбаться перестала.

Помолчали они. И Лев говорит:

— Желание твоё, Ваня, велико.

Фёдор продолжает:

— Дом ваш построить — дело плёвое. А вот родителей, дедушку и животных ваших оживить — это только святым угодникам под силу. А мы, Ваня, далеко не святые.

Антон кивает серьёзно:

— Пойми, Иван, мы только с реальностью дело имеем. Мертвецов оживлять — не наша прерогатива. Но мы можем тебе помочь их самому с того света элиминировать.

Лев Антону вторит:

— Дело это огромное. Но ежели ты всем сердцем своим захотел, а мы тебе в этом помогать решили — всё возможно. Но всё теперь только от тебя зависеть будет.

Ваня молчит, от своего желания и от слов классиков оторопев. Но как представил он, что папа с мамой снова живыми будут, так сердце у него забилось и всё в нём затрепетало.

«Папа! Мама! Дедуля! Живые!»

— Да, живые, живые, — Лев бородой своей покачивает. — Человек всегда жив добром своим и добротою других людей.

— И страстями, — Фёдор добавляет. — Ты страстно хочешь оживить родных. Это тебе дороже всех самолётов, кораблей и Америк.

— А покуда живы в человеке страсти и желания — он на большие дела способен, — Антон сквозь пенсне щурится.

И продолжают они:

— Великое дело тебе предстоит, Ваня.

— А где труд великий, там и великие страдания.

— Но если есть цель — есть и смысл жизни.

— Пройди сложный путь ради того, чтобы люди родные ожили.

— Не бойся зла, ибо оно перед добром отступает.

— И хоть человек не рождён для счастья, как птица для полёта, но он должен попробовать быть счастливым!

— И быть добрым.

— И справедливым.

— И сострадательным.

Слушает Ваня их речи, а сам про маму и папу думает. Да и не думает, а просто — видит их перед глазами. Мама на кухне пироги печёт в своём фартуке красном и напевает: «проснулась ночью девочка…», а отец с бутылкой пива на диване сидит и футбол смотрит. А Ваня — рядом с папой на диване, на своём планшете играет в booty-top. Рядом с Ваней и такса Випка приткнулась, тёплая, шелковистая, родная. Кошка Нюля на шкафу улеглась. А дедуля в саду с соседом в домино режется. И картинка вся эта такая ясная, такая хорошая и такие запахи родимые, домашние всплыли сразу, что дух перехватило.

И можно всё это вернуть?!

«Неужели?!»

— Можно, Ваня, ежели очень захотеть, — Лев бородой трясёт.

— Можно, коли крепко пострадать, — Фёдор лоб большой морщит.

— Можно, если хватит терпения, — Антон пенсне своим поблескивает.

— Можно… — как заклинание Ваня произносит.

А Лев продолжает:

— Ты, Ваня, пройдёшь три поприща. Каждый из нас тебе своё поприще назначит. И каждое из них будет длиться столько, сколько надо: может, день, может, месяц, а может, и годы. Трудно тебе будет, тяжко, а иногда и просто невыносимо. Но, как говорится, — взял ношу — неси, терпи, стони, а не бросай. Ты своим желанием увесистую ношу поднял. Но и чудесную — родных оживить. Коли взял груз такой, приподнял желанием своим, так и неси. А коли бросишь — всё пропало. Итак, назначаю я тебе первое поприще. Ступай же, Иван, путём своим.

И дунул Лев белобородый на Ваню со всей своей силою.

Худая, босоногая, всегда бедно и неряшливо одетая, с длинными, изуродованными крестьянской работой руками девка Матрёна, с раннего утра и до поздней ночи прислуживающая кабатчику Варину по дому и на скотном дворе, но в этот душный и жаркий послеобеденный час, когда у Вариных все повально спали, сидящая на жердине скотного, болтающая своими пыльными, мосластыми босыми ногами и лузгающая семечки, первой увидала двух нищих, направляющихся в их село Манино со стороны Староникольского по широкому, пыльному и ухабистому большаку.

Нищих было двое — подросток, везущий тележку на колёсах, и лежащий в этой тележке мужчина без рук и ног. Подросток, одетый по-городскому, но бедно, в коленкоровом картузе, был запряжён в подобие хомута и тащил его своим юным гибким телом; от хомута к тележке шли две сыромятные постромки и тянули её по пыльным ухабам.

Конец августа в Манино выдался особенно жарким и сухим. Сено давно прибрали, хлеба скосили и неспешно молотили в ригах и на гумнах, так что мякина, смешиваясь с дорожной пылью, летала по селу; старики дремали на завалинках, мужики, за день намахавшись цепами, вечерами ходили друг к другу в гости да пьянствовали в кабаке. Бабы занимались своими домашними делами.

Когда нищие со своей тележкой поравнялись с Матрёной, она, до этого наблюдавшая их с привычным деревенским равнодушием, разглядела лежащего в тележке калеку, выплюнула семечку и замерла. За свою пятнадцатилетнюю жизнь она успела уже повидать разных калек-нищих в своём селе и на ярмарке в Староникольском. Но человека без четырёх конечностей увидала впервые.

«Надо же…» — удивилась она и, спрыгнув с жердины, пошла поодаль этих двоих.

Тянущий тележку парень заметил её краем глаза, но, не взглянув на неё, продолжал своё движение. По нему было видно, что он уже изрядно тащит эту тележку, вероятно, с самого Староникольского, и порядочно устал. Матрёна пропустила их слегка вперёд и пошла за ними по большаку, погружая ступни в мягкую, нагретую солнцем пыль.

«За что ж Господь так его наказал? — думала она, заглядывая в тележку. — Может, за непочтение к родителям?»

Ей вспомнились слова бабки о тяжком грехе родительского непочитания и побои матери.

«А может, родители его так Бога прогневили, что вот он за них и поплатился. Уродился, чай, таким? Или где сам потерял? На железной дороге, чай».

Железная дорога и огромный, чёрный, страшно громкий паровоз вызывали у Матрёны ужас. Три раза девочкой она видела паровоз в Староникольском и каждый раз пряталась от него у матери под подолом. Кроме Староникольского и Парытина, Матрёна ещё нигде не была.

«А может, где-то и в городе, — решила она, рассмотрев городскую, обтёрханную одежду парня и его картуз. — Там тоже страшные машины работают, дядя Матвей рассказывал, мнут да режут железо, как тесто. Вот и ноги-руки отхватили…»

Парень, тянущий тележку с обречённостью осла, вдруг остановился и обернулся к Матрёне своим сильно загорелым, скуластым лицом. Она тоже остановилась.

— Это Манино? — спросил парень хрипло.

— Манино, а как.

Он облизал потрескавшиеся губы, снял картуз, отёр вспотевший лоб.

— Где б нам воды напиться?

«Ступай до колодца», — хотела было сказать Матрёна и привычно махнуть рукой вперёд, но передумала.

— Пошлитя со мной, я вам вынесу.

Ей стало жалко этих двух, уставшего и калеку. Парень снова потянул постромки. Тот, что лежал в тележке, был лысоватым сорокалетним мужиком калужской деревни Хлопонино Фролом Лоскутовым. До остановки и разговора парня с Матрёной он лежал на спине, прикрыв лицо картузом, а сейчас сдвинул картуз с такого же, как у парня, сильно загорелого, словно печёного лица и равнодушно уставился на Матрёну маленькими голубенькими глазками. Безруким и безногим родила его мать от сильно пьющего и рано умершего отца, которого Фрол видел только младенцем. Мать ходила за Фролушкой, как могла, брала на покос и на полевые работы, где и суждено ей было погибнуть от удара ретивого жеребца. Тётка взяла калеку в свою большую семью, но муж её, жестокий и жадный, однажды продал шестилетнего Фрола проходящим через деревню побирушкам. С тех пор Фрола возили. Бедные, обнищавшие люди использовали его, чтобы у других людей замерли сердца при виде такого калеки и они подали бы еды или медяков. Кто только не возил Фролушку, не носил за спиной, с кем только не довелось ему мотаться по русским дорогам в тележке, телеге, в рыдване, в кибитке, на возах и в обозах, — нищие, циркачи, цыгане, сектанты, беглые воры — все они использовали его тело, таскали, волокли, сажали, кормили, поили, выносили по нужде, мыли в банях, где так же просили подать милостыню других мужиков, парящихся вениками и моющихся своими здоровыми руками. За тридцать четыре года своей кочевой жизни Лоскутов трижды тонул, дважды был вынесен из горящих избы и бани, многажды бывал бит, покусан собаками, голоден и так же многажды пьян. Много раз его раздевали и укладывали на пьяных женщин, с которыми он ради их прихоти совершал то, что совершают здоровые мужчины. Много раз его обсмеивали, унижали, обзывали бранными словами, обливали помоями, мочой, а пару раз и кипятком. Ни разу не прожил он на одном месте больше недели.

С Иваном судьба свела Фрола на второй день Пасхи под Медынью, где в одном селе очередных хозяев его тела сильно побили за кражу, а его самого швырнули в коляску и со злобным хохотом пустили под гору; он вылетел из коляски и сильно ударился грудью оземь. Там, в крапиве, стонущего и обмаравшегося, нашёл его Иван. Ничего не говоря, он погрузил Фрола в коляску, отвёз на речку, раздел, обмыл, снова одел и повёз по дорогам. Уже опытный, битый жизнью своей Лоскутов не спросил Ивана, почему и за что тот так добр к нему. А Иван и сам ничего не говорил, не рассказывал о себе. «Доброго парня Господь послал, — думал калека. — А что и зачем — не твово ума дела, Фрол».