Владимир Солоухин – Сорок звонких капелей. Осенние листья (страница 65)
Проедешь эти двадцать страниц, прояснится следующий отрезок.
Литература более всего имеет право называться «машиной времени». Она дает нам почти реальную возможность (не менее реальную, чем реальность отчетливого сновидения) присутствовать на королевских балах в Версале, на Бородинском поле во время сражения, на необитаемом острове среди дикарей, на дружеских пирушках среди гусар и студентов, в парках русских поместий, на улицах и площадях Парижа, в лесах и замках Шотландии и даже на эшафотах.
Поразительная историческая деталь. Людовика XVI привели из тюрьмы на эшафот. Поднявшись по ступенькам, он спросил у палача, прежде чем тот отрубил ему голову: «Что слышно об экспедиции Лаперуза?»
Так называемый реализм сравнивают с фотографией (в противовес абстракции). Но разве можно назвать фотографией «Боярыню Морозову» Сурикова и «Пустынника» Нестерова, кустодиевского «Шаляпина» (казалось, уж вовсе — портрет) и врубелевскую «Царевну Лебедь», и вообще всего Врубеля, и Левитана, и Рериха… Ну какая же фотография рериховский «Гонец»!
Отчего при одном и том же формальном методе одни произведения живописи хочется заклеймить определением «фотография», тогда как по отношению к другим это сделать невозможно даже и при желании?
Оттого, что одни одухотворены, а другие не одухотворены.
Я слушал, как пришел в негодование один интеллигент. Он захотел обругать своего обидчика и всё не мог подобрать слова побольнее, пообиднее: «Вы… вы… вы… нехороший человек!»
Человечество прошло такую историю, что вполне заслужило право, чтобы мы, люди, говорили о себе и о своем пути, пройденном сквозь века, с оттенком иронии или даже юмора.
Когда пишется стихотворение, на одно вакантное место просятся двадцать или тридцать слов. Все они как будто хороши и годятся. В меру своего таланта поэт выбирает лучшее, похуже, совсем плохое, совсем хорошее или единственное.
У Пушкина были варианты:
И наконец, появилось:
Можно научить поэта тому, что нужно искать слова, но найти свое единственное слово может лишь сам поэт. Этому научить нельзя. А между тем степень единственности найденного слова есть единственная мера таланта.
Равновесие, наступившее в жизни: я не могу сделать всего, что я хотел бы, но я могу не делать того, что не хочу.
Ямб существовал и при Пушкине. Что делает стихотворение современного поэта, ну, хотя бы Твардовского, современным? Неужели только словарь? Вот некоторые строфы из Твардовского:
В этих трех строфах нет ни одного слова, которое было бы порождено двадцатым веком и принадлежало бы только ему. Все эти слова мог употребить и Пушкин, и все до одного он их употреблял: дом, стена, книга, борт, дорога, прочесть, век, путь и т. д.
И все-таки эти стихи не припишешь к прошлому веку. Что-то неуловимое разлито в них, что говорит о принадлежности нашему времени. В чем же тут дело? Вероятно, в современном складе ума и души поэта, которые невольно кладут свою печать на стихи.
Если сто лет назад поэт мог созерцательно говорить, что земля прекрасна, то в современной поэзии всегда за этими словами стоит тень. Всегда подразумевается, что прекрасная земля может превратиться в голый, обугленный камень.
Банально, но все-таки, если прислушаться, самый зловещий из всех земных звуков — тиканье часов.
Неру был атеист. Его уговаривали начать борьбу с религиями, которых в Индии несколько. Неру ответил, что не может пойти на такой шаг, потому что он будет не в силах заполнить тот психологический, тот нравственный вакуум, который образовался бы на месте уничтоженных религий. А оставаться с вакуумом тоже нельзя. Это привело бы к моральному разложению нации.
Меня возил по Болгарии Станислав Сивриев. Оказывается, до этого он возил в этом же самом «Москвиче» Константина Георгиевича Паустовского.
В первый день пути Станислав все время вспоминал предыдущую поездку: «Паустовский сказал… Паустовский говорил… Паустовский хотел… Паустовский сделал…»
Паустовский, конечно, личность яркая. Но в следующий раз, если Станислав будет путешествовать с кем-нибудь по Болгарии, скажет ли он хоть однажды: «Солоухин рассказывал… Солоухин мечтал… У Солоухина была поговорка…»?
Как важно и как хочется оставить след в человеческом сердце, как это нужно и как непросто!..
Говорят, что тогда Фердинанд Великий умирал, то он подводил итоги своей деятельности в разных сферах государственной жизни. Закончив говорить о военных, экономических и политических делах, он сказал: «Ну, а что касается искусства, то я как император сделал для него всё, что мог: я ему не мешал».
Раньше гусиными перьями писали вечные мысли, теперь вечными перьями пишут гусиные.
Однажды произошел курьез, объяснить который я до сих пор не умею. Я принес в журнал «Смена» перевод превосходного лирического стихотворения Лиляны Стефановой. Оно состояло из трех сложных девятистрочечных строф и было построено на трех парадоксах.
«Знают ли хоть что-нибудь о солнце те, кто рожден в южных странах?» — спрашивает поэтесса в первой строфе. И тут же отвечала: «Нет, о солнце больше знают те, кто живет на севере и кто радуется каждому проблеску солнца».
«Знают ли хоть что-нибудь о дожде те, кто живет в дождливом и туманном Лондоне?» — спрашивала поэтесса во второй строфе и отвечала: «Нет, о дожде больше знают те, кто ждет его во время засухи».
«Знают ли хоть что-нибудь о любви люди, избалованные любовью?» — спрашивала поэтесса в третий раз и отвечала: «Нет…»
И так далее и тому подобное — одним словом, прозрачное лирическое стихотворение.
Покойный Вася Кулемин, работавший тогда в «Смене» заместителем главного редактора, прочитал стихотворение и сказал, что оно ему очень нравится, но вдруг совершенно огорошил меня:
— Только знаешь, старик, неясно, о ком идет речь.
— То есть как это о ком?
— Ну да. Вот здесь написано: «они», «они». А кто они-то?
— Ясно сказано:
— Но все-таки неясно, кто они?
— По-русски же сказано:
Вот, значит, о них и идет речь. О тех, кто ничего не знает о дожде.
— Это понятно. Но все-таки, кто они такие?
Я начал подозревать, что Вася меня разыгрывает, потому что я знал его давно, знал его стихи и знал, что такую ерунду он говорить не может. Разве что нашло какое-нибудь затмение. Я попросил арбитража. Мы пошли в кабинет главного редактора. Тогда им был Величко. Я с выражением прочитал свой перевод. Величко задумался и, к моему ужасу, вдруг сказал:
— Все хорошо. Непонятно только, кто они.
Я схватил стихотворение и в панике убежал из редакции. Я подумал, что, может быть, в этот момент какие-нибудь неизвестные космические гипнотические силы облучали тот участок земного шара, на котором находилась редакция «Смены», ибо невозможно, чтобы два человека, не сговариваясь, говорили одну и ту же чушь. Но позже я сообразил, что космические силы должны были бы подействовать и на меня, находившегося там же. Таким образом, эта загадка до сих пор мной не разгадана.