Владимир Соколовский – Подвиг пермских чекистов (страница 34)

— Сбегайте за бабкой Анфисой. Пусть живо сюда!

Со стороны Чураков показалась подвода с мешками. На них сидели два мужика. Николай Васильевич, узнав земляков, распорядился:

— Разгрузите подводу! Увезем раненого сначала в Чураки, а там и в Косу. Быстрее, братцы, быстрее!

Чугайнова трясло. Не давал покоя и вопрос: откуда у бандитов ружье? Ведь не было, не было же никакого ружья!

Откуда было ему знать, что бандиты уже более суток находились в деревушке Киеве. Они знали: здесь открывается колхозная столовая. А где столовая, там и пекарня. Стало быть, будет хлебушко. Прибыв в деревню вчера под утро, бандиты быстро выяснили обстановку, стали ждать. Эту ночь они провели в соломе во дворе того крайнего дома. Там и прятали оружие.

Нет, не знал об этом Николай Васильевич. Об этом он узнает гораздо позже, когда бандиты будут обезврежены.

А люди продолжали торчать возле раненого. Знающие уже делали заключение: стреляли из дробовика центрального боя. Заряд прожег шинель, прошил френч, рубашку, вместе с пыжами и дробью вошел в левое плечо... Прибежала бабушка, притащила в берестяной коробке снадобья. Перекрестившись на восток, она опустилась возле раненого на колени, вытерла тряпочкой окровавленные места, припудрила рану какой-то мелкой пыльцой, наложила лист подорожника. И, убедившись, что кровь остановлена, туго запеленала грудь Боталова длинным полотенцем.

Наконец подъехала подвода. Бабы и мужики набросали в короб свежего сена, прикрыли его пологом и осторожно, чтоб не растревожить рану, подняли Боталова на эту постель. Николай Васильевич с трудом взобрался в седло, подъехал к товарищу. Боталов полулежал на телеге, не мигая смотрел в небо. Широкое скуластое лицо его сделалось желтовато-бледным, заметно осунулось, на пухлых губах проступали синие пятна: раненый искусал губы, пока бабка пеленала грудь и мужики поднимали его на телегу.

Подвода тронулась, миновала околицу. И тут Борис Тимофеевич вдруг забеспокоился, заворочался, поднимая руку.

— Слушай меня... Слушай внимательно, — прошептал он так, чтобы слышал один Чугайнов. — Если в дороге я того... Так передай секретарю райкома: встреча главарей в конце сентября на берегу речки Актыльшор, у деревни Гущино. Передай обязательно. Это очень важно.

— Передам, конечно. Но ты зря об этом.

...В Косу они приехали только во второй половине следующего дня. В больнице уже ждали. Местный хирург Емельянов, суетливый человек лет тридцати пяти, хоть и не имел большой практики, признаков растерянности не проявил. Осмотрев рану, он приказал приготовить инструментарий:

— Перво-наперво следует удалить из раны пыжи и дробь...

Потянулись длинные часы и минуты, полные тревог и волнений. Жена, неотступно находившаяся у койки больного, от горя и усталости осунулась, ее щеки запали. В больницу то и дело наведывались друзья, знакомые. Надя сокрушалась:

— После операции отмечалось заметное улучшение. Но сейчас опять плохо. Из Кудымкара главного хирурга вызвали. Сообщили, на мотоцикле выехал.

Раненый, метался. Его мучил то жар, то озноб. А доктор не появляется. Скоро сутки будет, как известили, что он выехал, а все нет и нет.

Приехал он только вечером шестнадцатого сентября, на шестые сутки после ранения. Все облегченно вздохнули: окружной хирург — доктор опытный. Уж он-то поможет, спасет.

Главный хирург округа Степан Петрович Вилесов, высокий, полный, в больших роговых очках, для своего внушительного веса довольно ловко выпрыгнул из люльки, вытащил из-под полога пузатый баул. В ординаторской он тщательно привел себя в порядок, переоделся во все белое, привезенное в бауле. Из него же он вынул и передал дежурной сестре ящичек с инструментарием:

— Обработать! А вы, милейший, — метнул он взгляд в сторону Емельянова, — распорядитесь по части операционной, чтоб стерильная чистота, блеск!

Операцию он провел уже ночью, при свете керосиновых ламп и свеч. Длилась она несколько часов.

После, пока санитары переносили больного из операционной в отдельную палату, хирург, потный и усталый, еле держась на ногах, ходил из угла в угол, молча, по-стариковски жевал губами, в забытьи вздрагивал. Затем, маленько успокоившись, он стремительно встал, толкнул дверь, едва не сбив с ног молодую женщину, стоявшую в коридоре.

— Почему вы здесь, сударыня? Прошу прощения!

— Я не сударыня. Я жена раненого. Как он, что?

— Говорить об этом рано, операция была тяжелой. Вам следует успокоиться, отдохнуть. У вас есть дети?

Надя ничего не ответила. Она только подумала: зачем о детях? И тотчас дрогнуло сердце, оледенело в груди: господи!

И опять потянулись часы, минуты, полные тревог. Еле дождавшись утра, Надя, сильно волнуясь, прибежала в больницу. Строгий хирург ее не принял, даже в палату не пустил. Он никого не пускал туда, даже Емельянова. Несколько раз приходил секретарь райкома Егор Кузьмич Густоев — и его не принял. Приходил Николай Васильевич Чугайнов. И тот ушел ни с чем. Было ясно: больной в критическом состоянии. Уже под вечер Егор Кузьмич и Николай Васильевич вновь заявились в больницу. На этот раз они застали хирурга в коридоре. Осунувшийся, он тяжело прохаживался туда-сюда, держа в одной руке очки, а в другой скомканный носовой платок.

На немой вопрос секретаря райкома он ответил не сразу. Делая вид, что сильно занят протиранием своих громадных очков, он виновато прятал взгляд, тянул время. Но сколько ни тяни, а говорить придется. Видимо, поняв это, доктор оставил в покое очки и тихо сказал:

— Увы, чудес на свете не бывает. У больного обнаружилось заражение крови. Если бы хоть чуточку пораньше...

Его мысль закончил секретарь райкома:

— Если бы не наши расстояния и не избитые дороги...

И сдернул с головы фуражку.

— Его жену искать не надо, — сказал доктор. — Она с детишками в палате. И беспокоить ее пока не следует.

— Да, да, — как эхо, повторил секретарь райкома и, не простившись с доктором, вышел на улицу. За ним последовал и Николай Васильевич Чугайнов.

Спускаясь с крыльца, Егор Кузьмич круто помотал головой и, глядя под ноги, тихо проговорил:

— Вот и потеряли еще одного человека-борца. Такого человека потеряли.

— Отчаянный был, самоотверженный, — ответил Чугайнов.

— Вот именно: самоотверженный, настоящий чекист. Его имя не забудет народ, — заключил Густоев.

Они миновали старый сад, повернули к райкому. У высокого крыльца толпились люди, стояли оседланные кони. В стороне от райкома, на скамейке под чугунным забором-решеткой, теребя кончик бесцветного измятого платка, сидела плохо одетая женщина с двумя ребятенками. Усталая, без единой кровиночки на лице, она смотрела на людей ничего не выражающим тусклым взглядом, была, казалось, совершенно безучастна к жизни. Детишки, как и она, были худые и бледные, одетые во что попало. Тут же суетился седенький, обросший до самых глаз сельский пастух Фектис. Когда секретарь райкома и Чугайнов приблизились к скамейке, он толкнул женщину в бок, помог ей встать.

— Кто такие? — спросил Егор Кузьмич.

Обращаясь к женщине, он повторил вопрос. В ответ она только кончик платка поднесла к губам, глаза и тут не ожили.

— Вот пришли, мил человек, — ответил за сестру старый пастух. — Борис Тимофеевич помочь обещался.

В разговор вмешался Чугайнов:

— Эта женщина — Матрена Архиповна Митюкова, супруга Сабана Прокопа, того самого, который, помните...

— Интересно, интересно. Продолжай.

Чугайнов рассказал все, что знал.

Под конец сообщил:

— Незадолго до ранения Борис Тимофеевич говорил: «Дело Матрены надо быстрее довести до конца, надо спасти детей». Старших он хотел определить в учение, а маленьких устроить в детдом. Хотел устроить на работу и ихнюю мать.

Секретарь райкома выслушал его до конца, ни разу не перебил, затем долго морщил лоб, размышлял.

— Ну ладно, коли так, — произнес он наконец. — Борис Тимофеевич знал, что делал. Доведем его дело до конца. Веди, их, Николай Васильевич, чтоб оформили нужные документы. Без всяких проволочек. Слышишь, дед? Идите в районный исполком. Там все сделают.

Пастух низко поклонился, затараторил:

— Спасибочко, спасибочко. Дай бог здоровья и вам, и доброму человеку Борису Тимофеевичу...

Он еще не знал, что его благодетеля уже нет в живых.

На улице стояло бабье лето. В безоблачном небе, собираясь в теплые страны, протяжно курлыкали журавли-сеголетки: курлы, курлы! Прощай, красное лето...

Круто забирал листопад. Катился к закату тяжелый и тревожный тысяча девятьсот тридцать первый год.

«Его имя не забудет народ», — сказал первый секретарь райкома Егор Кузьмич Густоев. Слова его оказались пророческими. С той драматической поры прошло полвека, а память о доблестном чекисте жива. Из поколения в поколение передаются о нем рассказы, воспоминания. В центре села Коса, под вековыми тополями и березами, где похоронен Борис Тимофеевич Боталов, поставлен памятник. Его именем названа одна из улиц села.

Народ помнит своего сына.

Иван ЛЕПИН

Тревожные километры

Афонин целился тщательно, наверняка. Из-за угла лесной избушки-зимовья ему хорошо была видна старая ель, за которой стоял боком к нему тот, кто только что чуть не убил его, Афонина-старшего, — пуля прошила воротник полушубка.

Афонин целился в голову, а точнее — в шапку, немного видневшуюся из-за дерева.