Владимир Соколовский – Подвиг пермских чекистов (страница 33)
— Куда он из вашей деревни подался?
— Старикашка-то? На Гришкинскую сторону собирался.
Борис Тимофеевич брови нахмурил, приуныл.
— Далеконько чесанул. Да что делать? Придется и мне туда. Зима на носу. Валенки скатать загодя бы.
Хозяин козью ножку рассыпал, застыл в удивлении.
— В такую даль, на ночь глядя?
— Надо идти. Дело важное, — твердо сказал чекист.
Он накинул заместо шинели хозяйский дождевик, натянул на голову старенький малахай и вышел. Хозяин выглянул в окно. Там сгустилась сатанинская темень, хоть глаз выколи. Человека будто и не бывало, сразу утонул в ней, растворился.
Утро следующего дня вставало мглистое, сырое и тревожное. Чугайнов-старший, проводив сына к Матрене, несмотря на ранний час, больше не ложился. На дворе он задал скотине корма, затем натаскал дров, полную кадку воды. Он часто поглядывал в сторону дороги, прислушивался: не идет ли отчаянный человек Борис Тимофеевич? Нет, не слыхать пока.
В десятом часу вернулся сын. И он сильно забеспокоился: не стряслось ли чего?
А чекиста все нет и нет. Тревога накалялась, даже о завтраке позабыли. Но все обошлось благополучно: в сенях раздались шаги, со скрипом открылась дверь.
— Ну, вот и я.
— Наконец-то. А мы тут...
Был он по пояс в болотной грязи, промок насквозь. Но держался молодцом — улыбался вовсю, глаза сверкали радостью. Значит, все в порядке.
Борис Тимофеевич привел себя в порядок, переоделся.
— Подавай лошадей, Николай Васильевич. Времечко не ждет — уже одиннадцатый. В поселок вот-вот нагрянут переселенцы.
Наскоро перекусив, гости заторопились в путь. На улице было зябко, сыро. Густой туман висел над лугами и полями, косматой наволочью клубился над перелесками. За деревней на скирде громко верещали сороки. На другой клади во все горло каркала ворона.
Едва вышли на дорогу, Борис Тимофеевич спросил:
— Чем закончилась твоя миссия?
— Пока ничего определенного. Овес она приняла со слезами, благодарила. Надо сказать, кто-то сердобольный уже побывал у ней, притащил мешок охвостья. И все-таки нужда неописуемая. Детишки, что голодные волчата, — худющие, рваные. Когда увидели хлебушко, так и набросились: «Дай, дай...»
— О детдоме разговор был?
— Был. Выслушала меня, пригорюнилась. Но ничего не сказала. Я велел с младшими денька через три прийти в село.
Борис Тимофеевич затормошил коня, пустил вскачь. Побежали назад придорожные деревца, замелькали телеграфные столбы. Более четверти часа скакали вершники молча, торопились вперед.
У темного лесного родника Сия напоили коней, перевели дух и снова вскачь.
— В Чураках будем останавливаться? — спросил Чугайнов.
Борис Тимофеевич головой помотал:
— Думаю, не стоит. В селе у меня полно друзей. Начнутся расспросы, то да се, немало времени потеряем. Остановимся на обратном пути, побуду на родине, побеседую с земляками.
Родина! Детство!
Уже около полутора десятка лет прошло, как Боталов покинул Чураки, а будто вчера все было: и учеба в местной народной шкале, где учительствовал отец, и грибные вылазки в лес, и отчаянные ребячьи драки. Все было.
— Рассказывают, после чураковской школы ты в Чердыни учился? — спросил вдруг Николай Васильевич.
Очнулся Борис Тимофеевич, плечами дернул.
— Учился. В реальном училище. Там и революцию встретил, и гражданскую войну. Не успел я учебы завершить, Колчак помешал. Взяли белые городок в девятнадцатом, сразу же сцапали меня: кто-то донес, что брат после революции был военным комиссаром в Косе, а отец и сестра сочувствовали большевикам. Сам я в ту пору состоял в юношеской организации «Интернационал молодежи». Вот и понравился я белякам. «На коммуниста выучился, чучело? — спрашивают. — Так, так. Жди своего часа в кутузке. Ужо повесим на осине». Но что-то у них не сработало, не повесили. Четверо суток продержали в клоповнике и выпустили под расписку о невыезде. Да я и не стал ждать, когда снова заберут: при помощи добрых людей добрался до деревушки Савино Юсьвинской волости, на родину отца, где жила моя мать. Через полгода записался я в комсомол, учился в Кудымкаре в школе второй ступени. А после работал в Юсьвинском райкоме комсомола, вступил в партию.
За разговором и не заметили, как до Чураков доехали. Отсюда до Усть-Коколя уже рукой подать, километров двенадцать будет, не больше.
Все чаще и чаще встречались прогалины, сплошные вырубки. На них стояли, источая острый скипидарный запах, длинные поленницы дров — верный признак того, что впереди близко деревня. У одного холмика дорога круто повернула влево, лес неожиданно расступился, впереди блеснуло поле. Метрах в трехстах, чуть ли не вплотную прижавшись к лесу, ссутулилась деревушка Киев.
На западной стороне тянулись, чередуясь, небольшие поля, сплошь уставленные суслонами. На некоторых полях копошились жнецы, у лесочков-сколков дымили костры — там деревенские ребятишки, верно, пекли картошку. У самой деревни стояла приземистая рига, покрытая соломой, в ней стрекотала ручная молотилка. От риги несло приторно-сладким солодовым запахом: в овине сушился хлеб.
А сама деревня была пустынна. По случаю пасмурного дня, что ли, у домов не играли детишки, не базланили петухи, не брехали собаки. Подъезжая к околице, Николай Васильевич вдруг круто остановил коня, глянул на товарища:
— Мужички... Кто такие? Один-то на Ярашку похож...
Выйдя из-за угла старого дома, быстрыми шагами спускались вниз по улице два мужика. Борис Тимофеевич впился взглядом им в спины, что-то припоминая, хмурил брови. Мужики показались подозрительными. Привстав на стременах, он пригляделся зорче и удивился:
— Ярашко и есть! Ишь, руками размахивает.
Герасима Степановича Федосеева, прозванного Ярашкой, Боталов знал хорошо: он был чураковский, когда-то жил по соседству. И уже тогда отличался одним — беззастенчиво брал все, что лежало близко. Сперва крал мелкие вещи: салазки у сверстников, лыжи... Затем навострился тягать у соседей чересседельники, седелки, уздечки, топоры. Дальше — больше. То овцу у соседа в лесу зарежет, то замок снимет с амбара и муки унесет. Его много раз ловили с поличным, и всякий раз мужики колотили смертным боем. Бывало, неделями лежал пластом, но, оклемавшись, опять брался за старое. Так и проводил времечко: то в Косс, в арестантском помещении, то в тюрьме. А как загуляли в лесах бандиты, он сразу же нашел приют у них.
Всадники узнали и второго мужика. Это был административно высланный Медведев, недавно убежавший из арестантского помещения.
— Ах, наглецы! — возмутился Николай Васильевич. — Разгуливают по деревне среди бела дня. Без ружей, кажется?
— Без ружей, — ответил Боталов. — Возьмем обоих.
В это время Ярашко и Медведев одновременно оглянулись назад и, увидев всадников, от неожиданности чуть не присели на месте, несколько секунд стояли не шевелясь. Но вмиг оценили положение и тотчас пустились наутек. Бежали прытко. Поравнявшись с крайним домом, они еще раз оглянулись и юркнули в сени. Борис Тимофеезич пустил коня в галоп.
— Быстрее ступай на зады, за двор! — крикнул он Чугайнову. — Не пускай к лесу. В случае чего — стреляй!
Чугайнов, не мешкая, побежал за двор. А Борис Тимофеевич, спрыгнув с коня, поднялся на крыльцо, сильным ударом сапога толкнул дверь. В сенях было темно. На ощупь он добрался до двери в избу, нашарил скобу. Дверь подалась легко. В избе был полумрак.
— Кто тут жив? A-а, это ты? — заметив у окна старуху в чепце, произнес Борис Тимофеевич. — Кто заходил? Где он?
— Никого нетути. Никого, сынок! — бойко затараторила старуха. — Кто-то в сенях брякал. Через сени пробежал кто-то.
Борис Тимофеевич опрометью бросился из избы, устремился к двери, которая вела во двор. Но и тут, во дворе, бандитов не было. Тогда его взгляд невольно остановился на хлеве, стоявшем в темном углу. Там они, голубчики. Он быстро кинулся к хлевушке, потрогал дверцу — она была заперта изнутри. Оставалось одно: подняться на потолок, где лежала прошлогодняя солома, оттуда шугнуть притаившихся. Он не стал искать лестницу. Не мешкая, оттолкнулся от земли, ухватился за верхнее бревнышко сруба, подтянулся.
— Выходи, Ярашко, стрелять буду! — громко крикнул он в темноту.
Закончить фразу он не успел. И ответа тоже не услышал. Едва подтянулся на руках до уровня груди, как из хлевушки через лаз, устроенный для подачи корма, грянул неожиданный выстрел. И сразу же обширный двор, приземистый хлев, солома на нем полетели куда-то кувырком, все завертелось, закружилось, будто поднялся вихрь. Борис Тимофеевич медленно сполз на землю, но быстро поднялся на ноги, держась рукой за грудь, вышел на улицу. Навстречу ему бежал Чугайнов. Боталов слабо махнул наганом:
— Назад! Ступай во двор... Задержи гадов.
Выполнить это приказание Чугайнов не успел: Боталов резко покачнулся, медленно, точно раздумывая, опустился на колени. Николай Васильевич склонился над ним, дрожащей рукой снял полевую сумку, ремень с кобурой, расстегнул ворот френча.
— Люди-и-и! Мужики-и, на помощь! — закричал он.
Бандиты между тем вышли со двора, произвели в воздух два выстрела и, не таясь, побежали в сторону леса.
— Гады, гады! — прошептал Борис Тимофеевич. Он тяжело поднял руку с наганом, выстрелил в сторону беглецов. Но это был уже выстрел отчаяния.
С гумна прибежали люди. Они обступили раненого плотным кольцом, долго не могли успокоиться, ахали и охали. Но мало-помалу шум стих. Кто-то уже начал распоряжаться: