Владимир Соколовский – Подвиг пермских чекистов (страница 26)
— Пишите, черт с вами! Все расскажу. Это бывший генерал Михайлов подкузьмил меня. Связался я с английской и немецкой разведками только по его вине. Но информации им я не поставлял, и сроки возведения важных объектов не затягивал.
— А мартен на Мотовилихе? А цех и плотина в Невьянске? Сроки вы сорвали. Качество — врагу не пожелаешь!
— Меня поставят к стенке?..
23 марта 1930 года постановлением судебной коллегии ОГПУ участники махинаций «Фореста» и вредители-спецы были осуждены. Тридцать девять из них получили разные сроки, от трех до десяти лет. Расповцева и Литвакова приговорили к высшей мере наказания — расстрелу.
В тот же день в Мотовилихе сталевар Новиков и мастер Вахрушев провели плавку и выдали первую сталь на новом мартене. Об этом Добошу, без стука ворвавшись в кабинет, радостно сообщил Игнатьев.
— Эх, Валентин! Да если бы не «помощь» Расповцева и спецов, первую сталь можно было бы получить год назад.
— Но ведь теперь конец «Форесту»! Конец этим господам, вредящим исподтишка, всем этим хапугам, расхитителям, взяточникам.
— Ошибаешься! Еще не конец. Дряни вокруг предостаточно, и мы будем с ней сражаться. До конца!
За умелые действия по раскрытию контрреволюционной вредительской организации на Урале Иосифу Альбертовичу Добошу было присвоено звание почетного чекиста. Не раз еще участвовал он в сложных операциях, проявляя чекистскую честность, прозорливость, непримиримость к недругам, не раз награждался, причем дважды, именным оружием. В органах Иосиф Альбертович проработал до 1937 года.
Сын Венгрии, принявший Октябрьскую революцию в России как свое кровное дело, дожил и до того дня, когда стала свободна его родина. Но побывать там помешала болезнь. Умер Иосиф Альбертович в 1954 году. В квартире, где он жил, остался изрядно потрепанный томик стихов Петефи, с закладкой на одной из страниц. Там были стихи:
И этот бой — продолжается.
Авенир КРАШЕНИННИКОВ
Черемуховый лог
Ночь подступала тяжелая, душная, где-то далеко погромыхивало, будто кто-то грузный и ленивый ворочался с боку на бок. Или это доносились снизу, из-под горы, отголоски завода, или грозы бродили за горизонтом. Но даже и в такую духоту все окна в доме бывшего псаломщика, ныне чусовского обывателя и кожевника Почкина, были закрыты наглухо и задернуты шторами. При красноватом свете подвернутой керосиновой лампы за самоваром сидели трое: сам Почкин, одутловатый, с розовой потной лысиной и высоким бабьим голосом, как и положено псаломщику, и его гости — сухощавый подтянутый человек по фамилии Булышев и кряжистый, будто из цельного дуба вырубленный, Шмелев. Гости прибыли тайно — с Советской властью они не очень-то ладили. Булышев лютовал в колчаковской следственной комиссии, Шмелев водил на продармейцев и активистов кулацкую банду, обоих судили и сослали на Север, оба готовы были на все, чтобы свести с Советской властью кровавые счеты.
— Взяли мы н-ночью отряд красноармейцев. Тепленькими взяли, — вспоминал Булышев, слегка заикаясь, глядя на свои мосластые стиснутые кулаки. — Живьем закопали... Один на коленях ползал, молил: «У-убейте»... Рука из-под земли высунулась, воздух скребет. Я ее л-лопатой срубил...
— Мелко зарыли, — посочувствовал Шмелев.
— Господи, помилуй, — вздохнул Почкин, обращаясь к лампадке, жидко мерцающей в углу.
— Господь-то всегда помилует, зато гепеушники не пощадят. У нас, пожалуй, последний шанс, еще немного — и будет поздно. — Булышев растопырил пальцы по скатерти, они подрагивали. — Большевики крепко встают на ноги.
Шмелев усмехнулся в пегую от седины бороду:
— Может, уже поздно.
— Ну, тогда хоть одного-двух гадов в ад отправлю, самому легче помирать. Н-ненавижу. Пот кровяной прошибает при слове «большевик»!..
— А Урасов как? Урасов верит?
Булышев помолчал, успокаиваясь, но на вопрос все-таки ответил:
— Черт его знает. А восстание готовит. Двести человек с лишком у нас сейчас с оружием по деревням притаились, ждут сигнала. Д-да казаков высланных тысячи четыре, да бывшие махновцы... Рассчитываем на поддержку чусовских, лысьвенских, пермских, свердловских заводов. В городах голодно, магазинам торговать нечем — недовольных много. Урасов всем говорит, будто нас поддержат англичане и, на Д-дальнем Востоке, японцы, но я в иностранных помощников не верю. Оратор он — златоуст! Все-таки б-бывший учитель, выгнанный член ВКП(б). Но восстание, знаю, готовится.
— Кулацкая ссылка поддержит вас, — удовлетворенно проговорил Шмелев. — Только бы оружия побольше, пулеметов бы... — Он вытянул из кармашка за цепочку увесистые часы, забеспокоился. — Что же все-таки Урасов не появляется?
— От Серги сюда путь неблизкий. В пяти верстах от села, в Черемуховом логу, вчера он должен был собрать людей. Мы с Серги и начнем: рядом Кунгур, железная дорога, Пермь.
Булышев полностью доверял Шмелеву. Они были знакомы давно, только осторожный атаман не сразу согласился на встречу с Урасовым, выжидал, пока движение разрастется, определится в задачах и направлении.
Скоро по селам начнется хлебосдача, заропщут недовольные, накалятся злобою те, кого силком затолкнули в колхозы. Самое время поднести фитиль к бочке с порохом. И хорошо, что его, Шмелева, нынче никто не прочит в вожаки. В случае провала отсидится он в своем бараке на студеной речке Керке, за Соликамском.
Почкин встрепенулся, услышав условный стук в окошко, на полусогнутых ногах побежал к двери, и вскоре в комнату вошел валкой походкой высокий широкоплечий сутуловатый человек лет сорока пяти с окладистой рыжеватой бородой. Острыми светлыми глазами окинул собравшихся, шагнул к Шмелеву, подавая сильную, широкую, как лопата, ладонь.
«Где же я его раньше-то видел? — припоминал Шмелев, с интересом и настороженностью присматриваясь к Урасову, который жадно выхлебывал второй стакан чая. — Да ведь это же уполномоченный по заготовке пушнины. Заготовитель пушнины — лучше для нашего дела и не придумаешь!..»
— Собирать оружие, вербовать людей — вот главная задача на ближайшее время, — глубоким голосом говорил Урасов напористо. — Осенью, как только установятся дороги и продотряды повезут хлеб, ударим решительно и крепко!
Начальник Пермского оперативного сектора ОГПУ Юргенс, бритоголовый, с землистым цветом лица, в мягком френче с накладными карманами, сидел за столом. Сотрудники особого отдела оперсектора, а также вызванные из Сергинского и Березовского районов уполномоченные политуправления расположились на стульях вдоль стен. За окнами плескал дождь, затяжной, осенний, в кабинете было пасмурно, да и накурили так, что в открытую форточку дым выползал войлоком. Сам Юргенс не курил, у него было прострелено легкое, однако другим не запрещал. Товарищи старались щадить его, но почти все были молоды, увлечены своим делом, за дверь каждые десять минут не набегаешься, да и не положено, курили по очереди и все-таки надымили.
Вопрос на совещании стоял крайне важный. В органы ОГПУ, начиная с июня, от местных жителей стали поступать сведения о том, что в Березовском и Сергинском районах кулаки и прочие контрреволюционные элементы готовят вооруженное восстание. Районные уполномоченные Городилов и Лыков подтвердили достоверность этих сведений. Необходимо было принимать самые неотложные меры.
Юргенс вызвал к себе Городилова и Лыкова, собрал сотрудников. Ознакомились с общей обстановкой в районах. У Городилова под началом было всего два практиканта, но сам он чекист с солидным стажем, поэтому сориентировался быстро и организовал разведку.
Политико-экономическая характеристика Березовского района заключалась в следующем: территория — две тысячи квадратных километров, тридцать два сельсовета, сорок пять тысяч человек населения, занимающихся исключительно сельским хозяйством.
— Обратите на это внимание, — подчеркнул Юргенс. — Продолжайте.
— В кустарной промышленности занято до полутора тысяч человек, наиболее значительно пимокатное дело. Район коллективизирован на шестьдесят три и четыре десятых процента.
Городилов не забыл о школах, избах-читальнях и клубах, лечебной сети.
— Пути сообщения по району: грунтовые и проселочные дороги; в южной части проходит железная дорога. — Городилов, изредка большими пальцами разгоняя под ремнем складки военной гимнастерки, говорил спокойно, чуть сиповатым голосом, по-деловому сухо. — В период гражданской войны кулаки и их пособники принимали активное участие в борьбе против Советской власти. Еще за полтора года до прихода белых кулаки Саинского и Покровского сельсоветов совместно с дезертирами спровоцировали крестьян, разогнали исполком, захватили оружие. Когда пришли белочехи, к ним примкнуло свыше трехсот пятидесяти добровольцев. При эвакуации белых они бежали в Сибирь. В последние годы некоторые возвратились, проживают в районе. Все они известны особому отделу, как и бывшие белогвардейские офицеры, каратели, повстанцы... После получения данных о том, что в Полушкинском, Токмановском и Асовском сельсоветах появилась банда, мы направили туда для внедрения сотрудника под именем Темный.
— Надежен? — быстро спросил Юргенс.
— Надежен. Из крестьян-бедняков. Служил в семьдесят втором дивизионе войск ГПУ. Выдает себя за ссыльного, скрывающегося от властей... Девятого сентября Темный сообщил, что банду возглавляет некто Морозов, сын кулака, неоднократно судимый. От жителей деревни Ипатята Темный узнал, что бандиты собирают оружие, готовят взрыв моста через реку Барду около станции Шумково. Квартирует Темный у середняка-единоличника, который притворяется ненормальным. Шестнадцатого сентября Темный сообщил, что ему начали доверять... Пока у меня все.