Владимир Соболь – Время героев (страница 62)

— Знаете, господа, ведь вам и правда подходят античные имена. Даже странно — спустя тысячи лет, в другом уголке земли... Хотя погодите, — оборвала она себя же. — Почему — другом? Здесь же, между морем и Кавказским хребтом, она, Колхида! Сюда же Ясон с товарищами плыли за руном золотым.

— Видите, как всё замечательно сходится, — подхватил довольный Новицкий. — Алексей же Петрович, стало быть, наш Агамемнон.

— Нет, нет, нет! — закричал Мадатов в притворном ужасе. — Эту историю я хорошо помню. Софью я ему — не отдам!

Тут уже они рассмеялись втроём: чисто, вольно, от всего сердца. Мадатов замолчал первый и поднялся из кресла быстро, легко, словно его подкинула невидимая пружина.

— Ты устала, Софья, — заключил он сухим, непререкаемым тоном, каким отдавал приказания своим офицером. — Вечер был трудным. Отдыхай. А мы с Новицким ещё у меня потолкуем.

В кабинете князя Сергей в ещё более усечённом виде рассказал историю своего плена.

— До Бранского нам с тобой не добраться, — с явным сожалением заключил князь, постукивая по столешнице поочерёдно всеми десятью пальцами. — Три года назад я ему сгоряча чуть голову не отрубил, а сегодня уж — какая дуэль между нами. И Георгиадис ему хвост не прищемит, потому как доказательств у тебя нет. Так ведь?

— Так точно, — усмехнулся Новицкий.

— Ну так и не мучай себя. Бессильная злоба, она, брат, знаешь — человека только изводит. Абдул-бек, слышал, объявил мне канлу. И что же — скоро над ним все женщины посмеются.

— Он пытается сделать, что может, — осторожно заметил Новицкий.

Мадатов помрачнел, вспомнив нападение шайки бека на Чинахчи, преждевременные роды жены и страшный приговор лекарей. Сергею же привиделось рябое лицо белада, каким он видел его в полутьме тюремной лачуги, и ужас, который он испытал в тот вечер, вновь накрыл его ледяной волной, затопившей всё тело разом.

Мадатов молчал, соображая некоторые, очевидно, ему одному известные подробности, и Сергей тоже замкнул рот, не желая прерывать мысли хозяина. Наконец, тот решился.

— Если уж у тебя душа так горит, пожалуй, я тебе подскажу: у Абдул-бека есть ещё один враг. Аслан-хан кюринский, нынче казикумухский. Разбойник застрелил его брата, Гассана. Славный был мальчик. Поговори с ханом. Может быть, вдвоём придумаете, как до бека добраться. Письмо к нему я тебе напишу. Чувствую, что, пока ты за Бетала своего не ответишь — не успокоишься. Так ведь, Новицкий?

Сергей молча кивнул.

— Ты совсем, я смотрю, горцем стал, — усмехнулся Мадатов. — Но, может быть, только метишься. Одежда, оружие, лошади — всё ерунда. Тут думать надо, чувствовать. Я же, хоть и вырос в этих горах, уже не могу к ним вернуться. В Петербурге думал: вернусь, буду мстить! Сейчас чувствую — не могу. Человека, который отца убил, я не знаю. А всему народу мстить... — Он покачал головой. — Не по мне зверство такое. Ко мне в Шуше Карганов пришёл. Купец тамошний. Знаешь его?

— Как же! — засмеялся Новицкий. — Ванька-Каин!

— Вот-вот. Просил разрешения... Что делать, неважно; как всегда — деньги. Я отказал. Он предложил мне половину дохода. Я его выгнал. Он у порога остановился, обернулся и говорит: я думал, что пришёл к племяннику мелика Шахназарова, а оказалось... Продолжать побоялся, но я его понял. Решил уколоть меня тем, что отец был всего лишь медником. Знаешь, Новицкий, лет пять назад я бы его, наверно, убил. Теперь только ответил спокойно: да, я племянник Джимшида Шахназарова; но, прежде всего, я — генерал русской армии! Понимаешь, Новицкий, хочу, чтобы здесь порядок был настоящий. Как в Европе: России, Германии, Франции.

— Женщина с золотым блюдом на голове без всякой охраны, — вспомнил Новицкий потаённое желание князя, высказанное им при последней их встрече.

— Клялся я тогда зря. Такая женщина, думаю, и в Петербурге дальше двух кварталов от дома не отойдёт. Но человек с мотыгой должен на своём поле работать, не вспоминая — где поставил своё ружьё. Ты меня беспощадным назвал, Новицкий. Да — убиваю, казню, отправляю в цепях в Тифлис, в Сибирь. Но иногда, знаешь, думаю — а если простить?..

— И что же? — не выдержал Сергей нависшего над ними молчания.

— Не повесить — могу. Совсем отпустить — не решаюсь. Не одной ведь своей жизнью рискую. Помилую я разбойника, а он ещё сколько семей вырежет. Что тогда делать?

Он встал, прошёл из угла в угол, словно тесно ему сделалось в этих стенах, и остановился перед Сергеем.

— Знаешь, Новицкий, вспоминаю я себя ротмистром. Передо мной Ланской, знамя. За мной эскадрон. Рядом Фома Чернявский. И я ничего не боюсь!

— Неужели сейчас вы боитесь, князь? — удивился Новицкий.

— Не боюсь, Новицкий, но — опасаюсь. Слишком много надо решать. И слишком дорого обойдётся любая моя ошибка...

II

Месяц спустя Новицкий поднимался к себе, на второй этаж приземистого деревянного дома, где поселился со дня своего приезда в Тифлис. Он привык к своим маленьким комнаткам и не хотел менять их без нужды. Поэтому, ожидая Зейнаб, только снял у хозяина ещё и соседнее помещение да приказал отделать его и обставить так, чтобы было прилично и удобно жить там молодой женщине.

Уже стемнело. Сергей прошёл по галерее, привычно перешагнул, даже не глядя, провалившуюся половицу и заученным движением взялся за ручку двери. Открыл, вошёл в комнату, завешенную тьмой, словно тяжёлой шторой; стал, давая глазам время привыкнуть, чтобы отыскать и засветить свечку. И тут кто-то метнулся к нему от стены, повис на плечах тяжестью гибкого ладного тела, и нечто острое, холодное кольнуло шею чуть выше ключичной ямки.

— А! — выдохнул Новицкий. — Убит!

Колени его ослабли, он рухнул на пол, перекатился на бок и схватил нападающего за плечи. Привлёк к себе и поцеловал туда, где, ему казалось, должны находиться губы. Но попал в щёку, а Зейнаб быстро заколотила ему в грудь сильными кулачками. Вырвалась и отскочила в сторону. Сергей же остался лежать.

— Зажги свечу, — попросил он. — Дай мне на тебя посмотреть.

Ударило кресало, зашипел отсыревший серник[81], и, наконец, узким конусом поднялось пламя свечи. Подсвечник располагался между Зейнаб и Новицким, так что Сергей не мог разглядеть лица женщины.

— Почему ты так беззаботно заходишь в комнату? — спросила она с требовательной обидой.

— Я же пришёл к тебе, не к врагу.

— Ты не был здесь десять дней. Ты не знаешь, кто теперь сидит в этих стенах. Может быть, я уже стала твоим врагом.

— Ты? — изумился Новицкий. — Никогда в жизни.

— Почему ты так думаешь? — Обида в голосе Зейнаб звучала всё сильней и отчётливей. — Ты говоришь, что уедешь. Ты уезжаешь, не присылаешь с дороги ни одной весточки, потом возвращаешься и думаешь — я встречу тебя с радостью и желанием? А вдруг мне рассказали, что на дороге ты встретил другую и забыл с ней свою Зейнаб. Откуда ты знаешь — может быть, я наточила нож и держу его в рукаве.

— Ну, тогда... — Новицкий подумал и сказал совершенно искренне: — Тогда мне тем более незачем защищаться. Если ты решила меня убить, мне уже нет смысла оставаться на этом свете.

Если он думал, что его признание смягчит Зейнаб, то ошибся. Женщина скользнула вперёд, в голосе её послышалась опасная хрипотца, словно рычание:

— Ты мужчина! Ты должен всегда быть готов сразиться. Зачем ты носишь кинжал, если не можешь им ни отразить удар, ни ударить?

— Я сражаюсь уже почти двадцать лет, — устало ответил Сергей. — Я готов защищаться и нападать, но только когда я воюю. Зачем мне взводить курок, когда я сижу рядом с друзьями? Зачем мне держаться за рукоять шашки, если я прихожу к любимой?

— Самый страшный враг — тот, что притворяется другом. И знаешь почему? Потому что ты поймёшь, что он враг, только когда он ударит.

Новицкому вдруг неохота сделалось спорить. Он упёрся ладонями в пол, качнулся и одним движением взлетел на ноги. Вторым — поймал Зейнаб за руку и выдернул из кулака длинную шпильку. Третьим — подхватил под колени и понёс в спальню. Бережно положил на тахту и сам опустился рядом.

Зейнаб глядела на него лучащимися глазами.

— Будешь раздевать медленно, — шепнула она, — или опять всё разорвёшь, как в первую нашу ночь?

В первую ночь Сергей обнаружил под платьем девушки плотный корсет, туго зашнурованный и завязанный десятками узелков. Поначалу он принялся их распутывать, но потом, в понятном нетерпении, какие-то части шнуровки разорвал, какие-то вовсе разрезал. А после долго утешал плачущую Зейнаб. Оказалось, что корсет, по давним и непреложным обычаям, она должна была показать подругам и родственницам. Чем тщательнее была развязана шнуровка, тем искуснее мужчина. Над нетерпеливым, схватившимся сразу за нож, долго потешались в селении.

— Скажи им — откуда, мол, русскому знать наши обычаи? — предложил ей Новицкий, досадуя, что никому не пришло в голову предупредить его о возможных подвохах.

А впрочем, сознался он себе самому честно, кто же предупредит жениха, если и невесту доставили в дом тайком.

— Совсем дикие люди, — всхлипнула Зейнаб, но всё-таки улыбнулась сквозь последние слёзы. — Да ведь мне и показать уже некому. Кто из них решится приехать в страну Цор? И кого из них отпустят мужчины?

Но впредь Новицкий старался быть по возможности осторожным. Если у девушки хватило храбрости отправиться за снеговые вершины, неужели он не сможет запастись нежностью и терпением. И сейчас, как ни сжигало его желание, пальцы и губы его двигались медленно, плавно, словно освобождая из-под покровом хрупкий и драгоценный сосуд...