Владимир Соболь – Время героев (страница 64)
Когда все в сакле заснули, Абдул-бек тихо спустился вниз, на женскую половину. Зарифа ждала его и приняла покорно, с желанием, но без страсти. И Абдул-бек вдруг поймал себя на чувстве, недостойном мужчины, — ему хотелось не ласкать жену, а разговаривать с ней. «Старею, наверное, — подумал с усмешкой, — скоро вырублю себе посох и сяду с отцом на площади. Буду вспоминать, как скакал и рубился, осуждать неуклюжую молодёжь, да их же одёргивать за горячность...»
Зарифа почувствовала, что муж расстроен, и зашептала в ухо, обдавая щёку горячим дыханием:
— Ты словно дождь, пролившийся после засухи. Как пересохшая земля, я выбрала воду всю, до единой капли.
Абдул-бек, не отвечая, приподнялся повыше, позволяя жене положить голову ему на плечо.
— Наши сыновья, — продолжала шептать Зарифа. — Латиф вырос совсем большой. Ему уже мало только бегать с утра до вечера. Он хочет скакать, стрелять, рубиться. Но кто возьмётся теперь учить сына самого Абдул-бека.
Бек скрипнул зубами.
— Раньше многие бы считали за честь взять в семью моего сына. Теперь они опасаются.
— Да, муж мой. Мадат-паша, Аслан-хан — ты нашёл себе сильных врагов.
— Мне есть чем гордиться.
— Так же, как и твоей жене, и твоим сыновьям. Но мальчиков нужно уже учить. Отец твой стар, а другие мужчины уходят вместе с тобой.
— Джамал расскажет им, как следует мужчине держаться на годекане, в кунацкой, в собственной сакле. Как подниматься в седло, как опускать шашку, как заряжать ружьё и как выпускать пулю.
— Но мальчикам нужен ещё хороший пример.
— Им ещё нужно не умереть с голоду, — жёстко ответил Абдул-бек, впрочем, тут же поправился: — Я буду в селении дней десять. Может быть, дольше. Я покажу мальчикам, что им нужно уметь для начала. А когда вернусь, проверю, что они поняли и запомнили. И тогда уже покажу им другое. Аталыка[82] у них нет и не будет, но никто не посмеет сказать, что сыновья Абдул-бека не знают отца...
Он вдруг сед и схватил кинжал, лежавший у изголовья. Зарифа тоже поднялась, прикрываясь лоскутным одеялом.
— Кто-то прокрался во двор, — шепнул Абдул-бек. — Я сейчас выйду.
Он ощупью снял со стены пистолет, бесшумно отодвинул засов, приоткрыл створку и выглянул. Два человека стояли в дальнем углу двора и подавали нечто тяжёлое наверх, на крышу, где уже стоял третий.
— Кто такие? — грозно крикнул бек, выскакивая на открытое место. Стоявшие внизу метнулись к дувалу, а человек на крыше выстрелил и промахнулся. Бек разрядил свой пистолет, неизвестный крикнул и полетел вниз. Абдул-бек кинулся было вслед бежавшим, но тут огромный столб пламени встал у него за спиной, на том месте, где только что была его сакля. Огненная рука схватила бека, перехватывая одновременно грудь и горло, подняла и швырнула далеко в сторону...
I
Новицкий опоздал, дверь в кабинет Ермолова уже закрылась. Но адъютант командующего, майор в егерской форме, хорошо знал помощника начальника канцелярии в лицо и приоткрыл перед ним створку. Сергей боком протиснулся в щель, опустился на оставшийся свободным стул и огляделся.
Огромное помещение, так хорошо ему знакомое, в этот раз показалось на удивление тесным. Более двух десятков офицеров и чиновников собрал Алексей Петрович для неотложного разговора о проблемах границы. В просветы между голов сидевших Новицкий разглядел горбоносый профиль Мадатова, рыжий, гладкий висок Вельяминова, крепкий затылок полковника Муравьева, заметил очки Грибоедова. Подумал, что Александр Сергеевич, должно быть, внутренне торжествует: сколько он доказывал командующему, что отношения с Персией должны быть осью всей политики в Закавказье, и вот события показывают, что он оказался прав безусловно.
Ермолов встал, и его львиная шевелюра вознеслась к потолку.
— Так из сообщения полковника Эксгольма мы можем заключить, что Аббас-мирза готов идти на открытый конфликт. Если персидские чиновники не хотят пропустить офицера Генерального штаба в Ленкорань, в город, принадлежащий Российской империи по духу и букве Гюлистанского трактата, ничем другим такую дерзость объяснить невозможно...
Ленкорань, как успел уяснить Новицкий из последнего разговора с Грибоедовым, была столицей Талышинского ханства, что отошла к России согласно мирному договору. Генерал Котляревский взял город холодным декабрьским днём в году 1812-м, как раз когда на западных границах империи русская армия уже гнала наполеоновские войска назад, через всю Европу, к Атлантике. Накануне нового года крепость пала, но карьера Котляревского на том и закончилась. Он был жестоко искалечен при штурме и вторую половину жизни проводил, не выходя из дома, выбираясь на двор только летом, только в ровную сухую погоду.
После падения Ленкорани персы заговорили о мире, и по Гюлистанскому договору среди прочих земель к России отошло и ханство Талышинское. Оно протянулось вдоль берега Каспийского моря от устья Куры на юг, словно наконечник копья вонзаясь в тело Ирана. Разумеется, подумал Новицкий, разглядывая настенную карту, разумеется, персы хотят вернуть эти земли. И, совершенно естественно, нам нет никакого резона соглашаться на их предложения.
— Петербург хочет мира с Персией, — продолжал между тем Ермолов. — Нам предлагают быть весьма осторожными в отношениях с Тегераном и тем паче с Тебризом[83]. Притом не указывают, до каких пределов осторожности мы можем откатиться с наших позиций.
Последняя фраза была произнесена тоном столь саркастическим, что слушавшие загудели, заёрзали, проявляя солидарность с чувствами главнокомандующего.
— Посланцы Аббаса-мирзы предлагают выкупить у нас и Ленкорань, и прилегающие к городу земли. Мы могли бы и согласиться, потому как у нас сейчас нет достаточных сил, чтобы защитить эту узкую полосу. Мы могли бы её отдать, с тем чтобы вернуть через несколько лет, принести на остриях наших штыков. Но Аббас, человек весьма хитрый, предлагает нам передать ханство Ирану
«Честь государства, — подумал Новицкий, — понятие эфемерное, ни взвесить, ни отмерить, ни оценить его никак невозможно. Но всем собравшимся в этой комнате ясно, что урон этой чести измеряется величинами существенными: десятками, сотнями, тысячами человеческих жизней. Уступи сейчас командующий Кавказским корпусом требованиям наследника персидского трона, и всем ханам и бекам в горах и предгорьях от Кубани и до Аракса, от Каспийского моря до Чёрного станет ясно, что Россия нерешительна, что она опасается и слабеет. А слабого — рвут по законам и волчьей стаи, и человеческой...»
— Я посылал генерала Мадатова для переговоров с Аббас-мирзой. Что же узнаёт князь Валериан Григорьевич? Все разбойники, все изверги, все неприятели наши находят убежище в Персии! Старая лиса Сурхай, бывший хан Казикумухский принят во дворце наследника. Гуссейн-кули-хан, бывший владетель Баку, убийца князя Цицианова, владеет землями у Каспия именно на границе с Талышинским ханством. И царевич Александр, сын великого грузина Ираклия Второго, постоянный возмутитель спокойствия, получает в управление земли, смежные с Карабахом. Как?! Его отец защищал Грузию от полчищ персов, а этот изменник служит потомкам Ага-Мухаммеда, того, что вырезал Тифлис почти поголовно!..
«Александр Ираклиевич, — комментировал себе самому Новицкий, — служить будет кому угодно — персам, туркам, афганцам, англичанам, французам, всем, кто обещает ему вернуть хотя бы кусочек трона его отца. Хотя в лета царевича пора бы уже перестать питаться несбыточными мечтаниями. Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин, как сказали бы читатели Ричарда Кемпбелла...»
— Генерал Мадатов показал персам и шашки татарской конницы, и штыки сорок второго егерского полка. Уверен, что этот парад отобьёт у Аббаса-мирзы охоту трясти копьями и ятаганами. Тем более что у него достаточно проблем с турками и афганцами. Он писал мне, что разбил и тех и других. Но я имею точные сведения, что и те и другие, напротив, его основательно потрепали. Тем не менее, считаю, что воспалённое самолюбие наследника персидского трона может быть для нас весьма и весьма опасно. Я прошу у государя ещё одну дивизию, чтобы расположить её батальоны по самой границе. Мы знаем, что Гюлистанский договор оставил два спорных участка — в районе крепости Мигри и на севере озера Гокча[84]. Для окончательного устройства граничной линии из Петербурга направляется посольство князя Меншикова. Дипломаты вместо гренадеров и егерей...
По кабинету опять лёгкой волной прошёл недовольный гул. Ермолов и добивался такой реакции, но сделал вид, будто не замечает настроение слушателей, и продолжил, ещё более усиливая напряжение:
— Помимо того, в Петербурге изготовили чудесный подарок для Фетх-Али-шаха. Хрустальный трон выдули умельцы на столичных заводах. Чудо сие ныне следует водным путём в Астрахань, а потом будет отправлено вдоль берега Каспия. Нам предписано обеспечить его сохранность.
С высоты своего роста Ермолов отыскал среди прочих голов Новицкого и едва заметно ему кивнул. Сергей кивнул в ответ и поджал губы: он и без знака командующего хорошо понимал, кому поручат это неприятное дело.