Владимир Соболь – Кавказская слава (страница 40)
Сергей попытался высвободиться, но граф держал его крепко, с недюжинной силой, и настырно говорил, говорил, словно вколачивая в мозг свои просьбы:
— …Что же за дело для дворянина, хорошей фамилии, считать свиней и баранов, пригнанных на убой?
Сергей все-таки выдернул руку и отодвинулся:
— Позвольте спросить, граф, какое же дело вы видите для себя предпочтительным?
Бранский остановился, наморщил нечистый лоб, поводил зрачками и вдруг расхохотался:
— А никакое! Знаете, Новицкий, так-таки и никакое! Но неужели здесь, в этой глуши, не отыщется приличного места для графа Бранского? Мне же, голубчик, надо жизнь заново начинать. Родитель мой скончался скоропостижно, подмосковное ушло за его долги, петербургский дом уже за мои собственные. Осталось кое-что в губерниях Владимирской да Орловской, но прилично на эти деньги в столицах жить невозможно. Хоронить же себя в лесах, кажется, еще рановато. Вот и решил переправиться за Кавказ.
— Зачем? — сухо спросил Новицкий.
— Зачем? Странный вы задаете вопрос. Зачем? Да матем же, зачем и все прочие, — должности, чины, ордена, деньги. Слышали, Мадатов, наш преображенец, тот, что ляжку мне прострелил из-за сущего пустяка? Князь! Генерал-майор! Наместник главнокомандующего в трех Закавказских ханствах! Везет же этим…
— Говорят, что везет тому, кто умеет везти, — прервал графа Сергей, чтобы не услышать оскорбительного слова, рвущегося с языка бывшего аристократа.
— Мудрость служилого люда! — отмахнулся презрительно Бранский. — Я же думаю, что первое, и может быть главное, — вовремя прыгнуть в экипаж, что идет в нужную сторону.
— Хотя бы и на запятки? — усмехнулся Сергей, которому эта беседа становилась уже совсем неприятной.
Бранский замолчал и несколько долгих секунд внимательно и холодно изучал своего собеседника.
— Так вы поговорите с Рыхлевским? — промолвил он наконец.
— Поговорю, но успеха не обещаю, — отрезал Новицкий и повернул к коновязи.
Он выехал через те же ворота, пока единственные в цитадели, и направился в форштадт, военный городок, вытянувшийся на северо-запад от собственно крепости. Селение было и вовсе огорожено небольшим бруствером, едва ли в рост человека, и то не гренадера, не мушкетера, а егеря. Там, среди военных палаток, возвышались два подведенных под крышу сруба, меж которых тянулась крыша огромной и глубокой землянки.
У входа в подземное жилище стоял Атарщиков, опершись на упертое прикладом в землю ружье.
— Что смотришь, Семен? — крикнул, подъезжая, Новицкий; он был рад, избавившись от Бранского, вдруг увидеть приятного себе человека. — Нравится?
— Куда нравится? — едва повернул голову проводник. — Это для чего же придумали? Всех разом захоронить?
— На зиму приготовлено. Построят за лето крепость, останутся солдаты с казаками. Те, что дежурят, будут заходить за большой вал. Свободные останутся здесь. Ты же сам говорил, что местные в землянках живут.
Атарщиков сплюнул:
— Живут! Так живут, что и звери иной раз не позавидуют. Но кто же живет — байгуши, лодыри, нищие. Ни коня, ни ружья, ни бабы. Они и за Терек если пойдут, одного мальчонку ухватят вдесятером, да продадут, да поделят, что там придется на каждого. А русскому под землей хорониться совсем негоже. Ты подумай сам, Александрыч, если кто из них заболеет — мор тут же по всем пойдет.
Новицкий понимал, что казак прав, и возражал, только желая услышать здравые суждения знающего жизнь человека.
— Если пол досками застелить, стены обшить, как у командующего, да перегородки поставить — может, и обойдется.
Атарщиков покачал головой:
— Совсем не понимаешь, да? Здесь за каждую доску кровью плачено. Ты где-нибудь лес видишь?
Сергей привстал на стременах, огляделся. С трех сторон он видел только ту же степь, по которой они пришли из Червленной. И только на юг, за Сунжей, где-то примерно в версте от берега виднелась темная стена леса.
— Вот-вот! — Атарщиков подошел к нему ближе и глядел в том же направлении, что и Новицкий. — А там за каждым деревом ружье, где-то, может, и два. Эти топором по веткам, те в них пулей. Из-за каждого бревна, мил-человек, такая сражения происходит, что куда там баранам. Все крепости, все станицы здесь на линии, считай, на крови казацкой и солдатской построены. Что говорить: завтра пойдем, сам и увидишь.
Сергей изумился:
— Куда пойдем, Семен? Я только что от командующего, он ничего не сказал.
Казак широко ухмыльнулся:
— Тебе не сказал, сам же подумал. А солдат, Александрыч, он все знает. Он, скажу тебе, сегодня знает и то, о чем генерал только завтра соберется размыслить. Вот как!
Новицкий тоже разулыбался и закивал головой, совершенно соглашаясь с Семеном.
— Так что двинемся завтра. Я же вижу — ты в крепости не останешься. Только переоденься. Одежка твоя здесь слишком заметная да и негожая. Пойдем, погуторим, черкеску найдем тебе старенькую, но подходящую. Чевячки подберем. Ну и ружьишко спроворим. Без оружия ты в здешних местах словно голый. А знаешь, как удобно голому по лесу бродить? То-то же, ну пойдем к шалашику, там у меня знакомец сидит…
Следующим утром две роты егерей да батальон мушкетеров переправились через Сунжу. Пехотинцы разделись, оставшись в одних рубахах, повесили узлы с вещами и зарядами на дула ружей, сцепились свободными руками шеренгами по десять человек в каждой и пошли вброд. Вода в реке к августу сильно упала, но все равно поток давил пехоту, сталкивая идущих все ниже и ниже. Опытные солдаты брали направление выше нужного места и сопротивлялись воде что было сил.
За ними пошли повозки, на которых собирались вывозить срубленные стволы. Лошади аккуратно сходили с берега и так же настороженно переставляли одну за другой ноги, опасаясь поскользнуться на подводных камнях. Колеса стучали по неровному дну, телеги то и дело опасно кренились, наезжая на особо большой валун, ездовые и отряженные им в помощь пехотинцы держали борта, браня лошадей, товарищей, воду, начальство, да и всю непутевую собственную судьбу.
Новицкий с Атарщиковым вышли на другой берег последними, следом за той же полусотней донцов, с которой пришли из Червленной. Проводник взял чуть выше Сергея, прикрывая его своей лошадью от летящей струи.
— Отпусти поводья! — крикнул он на середине в самый трудный момент, когда Новицкий замешкался, засуетился, подбирая руки и стискивая колени. — Животная умная, сама вылезет!
Сергей послушался, и в самом деле лошадь без его участия пошла уверенней и скоро уже поднималась по высокому берегу, сама выбирая путь поположе и попрочнее.
Егеря с мушкетерами к тому времени успели одеться, построиться и двумя колоннами быстро двинулись к лесу. Обоз потянулся следом, казаки ехали с двух сторон и составили арьергард, куда пристроились и Новицкий с проводником.
— Вперед не суйся! — сказал Сергею Атарщиков, подъехав ближе. — Леса тутошнего не знаешь, выцелят тебя в первую же минуту. И ружье достань, заряди, положи поперек седла. А то ведь и не успеешь.
У опушки егеря перестроились. Две широкие цепи двинулись фронтом; с обоих боков их подпирали узкие колонны флангового прикрытия. Мушкетеры между тем снимали с плеч вещевые мешки, составляли ружья под надзором сильного караула и снимали с телег привезенные топоры.
— Сейчас передние в лес войдут, оттеснят чеченцев и остановятся на поляне. Те, что с боков, развернутся и тоже станут настороже. Ну а эти, рабочие, зачнут деревья валить. Наше дело быть у повозок, посматривать, чтобы конные ненароком не наскочили.
— Есть в лесу чеченцы? — спросил Новицкий, оглядывая громадные стволы, которые, казалось, не обхватить руками и троим обычным людям, таким же, как он.
— Как же не быть. Слышишь?! Вот, началось.
В лесу защелкали выстрелы, несколько пуль свистнули где-то поблизости. Грохнули барабаны. Егеря ответили дружным залпом и вошли в лес.
— Чеченца в лесу, Александрыч, ты никогда не увидишь. Разве что выстрел услышишь, ежели повезет.
— А если не повезет? — спросил Новицкий, наполовину уже угадывая ответ.
— Не повезет — не услышишь. Не успеешь, — ответил с намеком Атарщиков.
Егеря между тем заходили все дальше, и перестрелка звучала слабее. Двух раненых привели к санитарной повозке. Первый ловко прыгал на левой ноге, опираясь на ружье и товарища. Другого несли двое, скрестив особенным образом руки; раненый обхватил сослуживцев за плечи, а голову уронил на грудь.
Между тем застучали топоры, и вот уже первый ствол, кренясь, кренясь, кренясь, с шумом вытянулся в сторону от опушки. Новицкий подъехал ближе и с удовольствием наблюдал, как ловко стальные лезвия обрубают сучья поваленного великана. «Должно быть, такие деревья и привели в античные мифы титанов-гекатонхейров!» — мелькнуло у него в голове.
Поскольку делиться своей догадкой ему здесь было не с кем, он спросил ближайшего мушкетера первое, что пришло на язык:
— Тяжело рубится?!
Рослый усатый солдат опустил топорище и взглянул вверх на спросившего. Не определив по костюму, кто же будет неизвестный ему верховой, поименовал его общим титулом:
— Так рубится, ваше благородие, что иной раз кажется — поменяй, и все легче.
— Что поменяй? — удивился Новицкий.
— Да топоры из этого дерева выстрогать и железную поросль прорубить. Плотная древесина, хорошая. То-то