Владимир Соболь – Кавказская слава (страница 42)
Атарщиков же слушал приехавшего спокойно, не напрягаясь, иногда лишь останавливая и переспрашивая. Когда тот замолчал, Семен повернулся к командующему:
— Пять-шесть тысяч собрались в Ханкальском ущелье. Поставили завалы, вырыли ров от Аргуна до Гойты. Теперь русские не поднимутся в Черные горы. Атагинцев, изменивших общему делу, вырежут поголовно.
Семен оборвался и показал пальцем на второго, молчавшего:
— Этот из Атаги. Боится за себя, за семью. За весь аул тоже боится. Если крепость не устоит, они все погибнут.
— Спроси — собираются ли приступать к крепости? — подал голос Ермолов.
— Собираются, но ждут людей из Акуши. Пока спустились только белады — Нур-Магомет, Абдул-бек. Сегодня подошел Бей-Булат. С ним сотни четыре. Пока не дрался, только смотрел на русских.
Это его мы видели около леса, понял Новицкий. А вовсе не первых двух.
— Только наберется тысяч до десяти, сразу пойдут на крепость. Хотят все разрушить, Ярмул-пашу отогнать за Терек.
— Что еще?
Атарщиков заговорил по-чеченски, старательно подражая интонации собеседников. Выслушал короткий ответ, перевел:
— Ничего.
Ермолов хлопнул в ладоши.
— Сидельников! — крикнул он просунувшемуся в дверь офицеру. — Выдай им по десяти рублей каждому и пускай уезжают. В крепости им нечего оставаться, а то надумают еще и наши секреты на ту сторону продавать.
Когда же чеченцев вывели, он повернулся к Вельяминову:
— Проучим разбойников! Как с вами обсуждали сегодня. Ждать более бессмысленно. Приказывай.
Новицкий с Атарщиковым тоже заторопились наверх. Возвращаться в палатку Новицкий не захотел, решил пройти к валу, посмотреть, как выглядит местность ночью. Семен сказал, что вернется в палатку, и только предостерег, чтобы не ходил перед факелом.
— Там наверняка кто-нибудь уже затаился. Щелкнет из темноты, уползет. Ему честь и слава, тебе — дырка, хорошо если не в голове. Хотя в брюхе, наверное, еще хуже…
Но на вал Сергея не пустили караульные унтеры. Незнакомый штатский ночью показался им человеком лишним. Сказали, что на реку смотреть лучше утром, а больше и так и так ничего не видно. Новицкий побрел обратно и обнаружил в крепости изрядное шевеление. До полусотни казаков, других, ему не знакомых, верхами ехали к воротам. В середине строя, подскакивая, тащилось полевое орудие.
— Куда? На ночь-то? — вырвалось у Сергея.
Ближайший к нему урядник, с лихо заломленной шапкой, сверкая сквозь ночь ослепительными зубами, ответил:
— Поедем, поищем. Авось кого-нибудь да найдем.
Отряд выехал, и ворота за ним захлопнулись.
Утром Новицкого разбудил все тот же Атарщиков:
— Вставай, вставай, Александрыч, посмотрим, как Ермолов чеченов заманивает.
На этот раз Новицкого на вал пропустили. Там уже расхаживали и Ермолов, и Вельяминов. Артиллерийская прислуга шевелилась около двенадцати батарейных орудий, стоявших на барбетах, возведенных из утрамбованной крепко земли. Было еще довольно рано, прохладно и сыровато. Туман, впрочем, уже поднимался, рассеивался над Сунжей, и видно было, как на той стороне скачут, торопятся к берегу те самые казаки, что уехали за ворота еще до полуночи. Их преследовали, наперерез им неслись сотни конных, и еще толпы пеших бежали следом. Наши могли бы, наверно, легко уйти, но им мешало орудие.
— Ближе! — закричал Ермолов, словно его рыканье могло перелететь реку и еще полверсты равнины. — Ближе!.. Ближе!
Было видно, как ездовые размахивают кнутами, подгоняя упряжку, но расстояние между ними и чеченцами сокращалось с каждой секундой.
— Ближе! — неистово вопил Ермолов. — Ближе… вашу мать! Ближе!.. Ну так, и довольно!..
Словно в самом деле услышав его слова, казаки обрубили шашками постромки и, оставив пушку противнику, уже налегке кинулись врассыпную к Сунже. За ними уже не гнались. Брошенное русскими орудие казалось счастливой добычей.
— А что, в самом деле! — Ермолов повернулся к начальнику штаба: — Хорошо ты придумал, Алексей Александрович! Вылезла сотня с пушкой непонятно зачем. Их заметили, а может быть, и давешние приезжие сообщили. Поутру и решили поохотиться, диковинного зверя загнать. Только им еще невдомек, как этот зверь может вдруг огрызнуться. Командуйте…
Вельяминов подошел к пушкарям. Майор и штабс-капитан доложили, что расстояние измерили еще с дня вчерашнего, орудия наведены и заряжены, все ждут только сигнала. Полковник подошел к брустверу.
Чеченцы тысячными толпами сгрудились вокруг пушки, совещались о чем-то, видимо думая, как оттащить трофей к лесу и выше, в горы. На таком расстоянии Новицкий не мог различить лиц, все сливались в одну темную массу. Уголком глаза он заметил, как Вельяминов поднял руку.
— Готовься! — закричали артиллерийские офицеры.
Рука опустилась.
— Огонь!
Новицкий едва успел раскрыть рот, как разом рявкнула дюжина полупудовых пушек. Ни одна не промахнулась по заранее рассчитанной цели, и ни один заряд, ни одна картечина, ни один осколок гранаты не миновал человеческого и конского мяса…
Когда дым рассеялся, Новицкий всмотрелся и на секунду зажмурился. Десятки и десятки мертвых, раненых лежали вокруг орудия, ставшего приманкой в хитроумном и жестоком замысле русских. Оставшиеся в живых стояли, остолбеневшие, и только спустя несколько минут кинулись — не бежать, а поднимать сраженных прилетевшими из-за Сунжи чугуном и свинцом. И тут Грозная ударила снова.
Новицкий схватился за уши, боясь, что голова разорвется, лопнет от невыносимого грохота. Что же творилось на той стороне, он боялся и разглядеть. Он обернулся.
Ермолов запрыгнул на ближайшую пушку, которую уже банили два здоровенных солдата. Стоял, вытянув шею, стараясь заглянуть за реку, подбоченился, притоптывал и, довольный, смеялся…
Две небольшие партии всадников, человек по десять-одиннадцать в каждой, подъехали с двух сторон к небольшой прогалине. Двое первых спешились и вышли на открытое место. Перебросившись несколькими словами, они обернулись, каждый к своим, и показали условный знак.
Еще двое, очевидно предводители, выехали на середину. Разведчики встретили их, приняли лошадей, подождали, пока начальники сойдут на траву, и раскатали перед ними два старых тонких ковра. Один достал из хурджина позолоченное блюдо, другой пару чуреков. Главари сели, скрестив ноги, и отломили по куску от одной и той же лепешки.
— Куда пойдет Бей-Булат? — спросил первый, плотный, широкоплечий, рябой.
Второй был заметно выше и, даже когда сидел, смотрелся стройнее; мог бы казаться почти красивым, если бы не портил его красный шрам, перечеркнувший лоб до левой глазницы. Но и он излучал ту же уверенную силу большого, хищного зверя.
— Это не наша война. Нур-Магомет умер.
— Аллах милосерден. Зачем ему нужен джигит без обеих ног.
Оба закрыли глаза и помолчали.
— Я ухожу, — промолвил Бей-Булат. — Десять моих людей остались около пушки. Сколько же ты потерял там, Абдул-бек?
— В два раза больше.
— Тоже уходишь?
— Нет, я остаюсь.
Снова повисла пауза. Только сверху долетал хриплый крик парящего коршуна.
— Ты будешь штурмовать русскую крепость?
— Я был там ночью перед тем, как русские заманили нас этой пушкой.
— Мы все попались в ловушку, словно стая щенят, что впервые видят добычу.
— Тот, кто выживет, становится волком. Я видел крепость снаружи и изнутри. Я слышал Ярмул-пашу. Я не хочу понапрасну терять людей у ее стен. Но я не могу оставить своих людей без добычи. Они спросят — зачем я повел их через снежные перевалы? Если уж мы перевалили горы, не надо возвращаться пустым.
— Ты хочешь пройти за Терек?
— Я взял проводниками чеченцев. Они покажут, чем можно поживиться у русских. Ты пойдешь со мной, Бей-Булат?
Высокий белад не отводил взгляда от собеседника, но думал о чем-то своем, скрытом.
— Я пойду рядом.
Абдул-бек медленно наклонил голову в знак согласия. И оба они отломили еще по куску лепешки…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Камыши раздвинулись, не зашуршав, и даже вода не всхлипнула, когда один за другим трое нагих людей, осторожно расталкивая упругие стебли, вышли к берегу. Каждый нес два мохнатых мешка-бурдюка. В одном спасали от воды оружие и одежду, другой, туго надутый, служил пловцу поплавком, помогая ему на струе.
Короткими ножичками разведчики взрезали бурдюки, оделись, опоясались кинжалами. Еще минута, и горцы скользнули по траве, ушли, пропали, словно и не появлялись здесь вовсе. Луна и звезды прятались в эту ночь за тучами, темно было на обеих сторонах Терека…
Пятеро казаков коротали ночь, разлегшись у костерка. Шестой стоял на вышке-треноге, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь движущееся в черноте южной августовской ночи. Наряженные в пикет, как и все на реке, знали о побоище, что учинил Ермолов чеченцам, и были твердо уверены, что до зимы, пока обмелевший Терек не схватится крепким льдом, набегов чеченцев можно не ожидать. Об этом и говорил молодым караульным старший, потягивая из баклажки захваченный из дома чихирь.
— Он, брат Назар, не стойкий. Приступит с криком и свистом, аж внутри все трясется. Побежишь — смерть твоя. Станешь на месте — он устрашится. Это же как со зверем… Стой! — перебил он себя и вскочил на ноги, держа наперевес заряженное ружье. — Кто?!