Владимир Соболь – Черный гусар (страница 22)
I
Колонна остановилась в четвёртый раз. Валериан замешкался и налетел на Земцова, чуть не сбив того с ног. Майор взмахнул рукой, продавил каблуком ледок на подмороженной к полночи луже и остался стоять. Только процедил сквозь зубы несколько совершенно неуставных слов. Валериан извинился.
— Да я вовсе не вам, штабс-капитан. Только те меня не услышат.
— Разговоры! — обернулся на них Бутков. — Ещё и солдаты начнут болтать, все здесь останемся. Даже до первого рва не добравшись...
Он махнул рукой Земцову — остаёшься за старшего, и быстро пошёл, почти побежал обочь колонны. Сергачёв следовал за ним неотступно.
Мадатов десяток раз быстро сжал и распустил кулаки. За два часа марша он успел и замёрзнуть, и пропотеть, и ещё раз замёрзнуть. Апрельские ночи на Балканах были весьма холодными, и колючий ветер налетал порывами с северо-востока, от берегов Дуная. Валериан ещё раз порадовался, что ветер выдался встречный, от турок, от крепости. Ему казалось, что он слышит там впереди лязг металла, гул словно бы голосов, но, скорее всего, это были свои же, другая колонна, также шедшая на приступ Браилова.
Город стоял на левом берегу реки, и фельдмаршал решил брать его первым. Не надо было переправлять войска, наводить мосты, искать суда у ненадёжных местных перевозчиков. От Фокшан, где стояли главные силы, пошли полки, да дивизия Ланжерона тронулась от Фальчи. Подходили медленно, зная, что помощи Назырь-паше ждать уже неоткуда. Комендант гарнизона высылал ежедневно разъезды следить за русскими, считать сабли, штыки и пушки. Казаки и гусары легко сбивали малочисленные отряды турок, но те живо уходили на своих конях, быстрых и привычных к местному климату.
Подошли, обложили крепость и стали четырьмя лагерями, прикрывая дороги, по которым ещё могли подойти янычары от Журжи. Там месяц назад Милорадович положил две сотни солдат на приступе. Докладывал, что турок перебил в десять раз больше, но добавлял удивлённо, крепость всё равно осталась за ними. Теперь первому корпусу надо было и следить за Журжой, и прикрывать Бухарест, куда могли скрытно подойти войска из Виддина.
Так что и полки под Браиловым тоже не могли быть совершенно спокойны за тылы свои и за фланги. Должно было одновременно и поспешать вперёд с бодростью, и слушать чутко — не стучат ли чужие подковы от Слободзеи.
Главных генералов при осадном корпусе оказалось сразу же два. Самым старшим и старым явился генерал-фельдмаршал Александр Александрович Прозоровский. Когда-то он лихо бился с турками на Днестре, разгонял татарское войско в Крыму. Но было это чуть менее полувека назад. Нынче он перевалил за середину восьмого десятка, высох в теле, и говорили в офицерских палатках, что также полегчал и в уме.
Недовольны им были, прежде всего, что очистил армейские лагеря от женщин. Причём письменно указал, что при каждом полку может состоять не более шести прачек. Далее — взялся учить войска строиться, маршировать, перестраиваться из линейного положения в колонну, а на марше, не меняя темпа, сворачиваться в каре, отражая налетающую бешено конницу. Дело полезное, но весьма и весьма утомительное...
— Ладно, панталоны егеря сами вычистят, — говорил Бутков как-то вечером, ожидая, пока Сергачёв из командирского походного ящичка-погребца выудит стопки, тарелки, штоф; Земцов и Мадатов, раскинувшись на постелях, слушали облокотившегося на столешницу подполковника. — Зато в настоящем бою авось в собственной крови не искупаемся. Армии, господа офицеры, без муштры никак невозможно. Что нам и завещал фельдмаршал, тот, великий, и, может быть, даже единственный. Здесь мы можем ещё кое-что и сообразить, а в настоящем бою до того, скажем так, зябко, что из всего выученного дай бог нам хотя бы одну четверть припомнить. Разливай, Сергачёв, не мешкай. Видишь — командиры устали. Да и себя не забудь, унтер. Тоже ведь не железный. Водку, господа, не к столу будь помянуто, ведь по шести рублей маркитанты торгуют, сволочи. Куда?! Ей красная цена была — два с полтиной ведро. Вот кого фельдмаршалу надо бы и прижать!
— Говорят, полковник Круликовский... — начал осторожненько Сергачёв, отмеряя на глаз третью стопку.
— Что Круликовский?! — вскинулся мигом Земцов. — Вор он — твой Круликовский. Сегодня на кухне спрашивал — почему рацион уменьшают. А столько, говорят, крупы отпустили, что не знаем, как зиму переживём. У них, интендантов, рассказывают — две мерки. Одна большая — для закупок у местных. Другая — мелкая, для отпуска в корпуса и дивизии.
Полковник Круликовский был начальником армейского провиантского магазина и, конечно, слыл врагом всех оголодавших за зиму офицеров.
— Застрелился, — бросил коротко Сергачёв, наклоняя горлышко и над своим стаканчиком.
— Врёшь, — подскочил батальонный. — Откуда знаешь?!
— Сказали, — уклончиво ответил вестовой командиру.
Мадатов с улыбкой слушал короткую перепалку подполковника и старшего унтер-офицера. Отношения такие в артикуле воинской службы прописаны не были, но жить без них в батальоне было бы невозможно. Сергачёв следил за батальонным, как дядька за шустрым, но неопытным барчуком. Он первым узнавал последние новости, мог добыть почти всё — от водки и до тёплого одеяла, и в деле держался рядом с Бутковым, готовый и кинуться с приказом к зазевавшейся роте, и броситься вперёд, перенимая сабельный удар ловкого и храброго неприятеля.
— Что ж, если Сергачёву сказали, значит, оно так и есть, — рассудительно заметил Земцов. — Солдатам всегда и виднее дальше, и слышно лучше.
— Стало быть, и в самом деле прижал их фельдмаршал, — оживился Бутков. — Эт-та хорошо, эт-та здорово! Вот весной бы ему так же и на турок поднапереть. Ну да посмотрим... Ему бы сейчас помощника помоложе да поусерднее.
— Едет, — кратко отвечал всё тот же Сергачёв, выпрямляясь.
— Кто едет, унтер? Черепаха, улита?
— Никак нет! Генерал от инфантерии, его высокопревосходительство Михаил Илларионович Кутузов!
— Ну, ты, брат, сказал! Что едет — верю. Тебе не верить, знаю, уже невозможно. Но — нашёл же ты, Сергачёв, молодого!..
Кутузов, в самом деле, мог считаться тогда молодым лишь в сравнении с Прозоровским. Одному было семьдесят шесть, другому — шестьдесят три или чуточку меньше. Генерал сделался знаменит в екатерининское царствование — сражался под началом Потёмкина, Румянцева, брал Измаил рядом с Суворовым, дважды был ранен почти смертельно. И в 1774-м под Кинбурном, и в 1788-м при Очакове никто не верил, что Михайла Илларионович доживёт до следующего утра. Но он выкарабкался, ибо был так же стоек, как и решителен, а хитрость его равнялась уму, а может быть, даже превосходила. Он изрядно отличился не только в военной службе, но и выполняя дипломатические поручения. Был послом в Стамбуле, Берлине, а главное — сумел удержаться на гребне и при императоре Павле. При Александре сначала попросился в отставку, но потом, как только началась наполеоновская кампания, не выдержал и снова стал в строй. Умело вывел армию из-под удара Наполеона, провёл её через всю Пруссию, но, встретив государей в Ольмюце, был вынужден принять сражение при Аустерлице.
— Хороший генерал лучше двух императоров, — обмолвился некий острослов в Петербурге.
До Франца никому дела не было, но император Александр знал, что Кутузов был прав, когда не хотел встретить французов грудью. Знал, помнил, однако не решался признать и оттого ненавидел старика и боялся.
Прозоровский сам попросил прислать ему Кутузова в помощь, и тот приехал на Балканы начальником главного корпуса. Вот эти два генерала и спланировали весенний штурм Браилова, одной из мощнейших турецких крепостей на Дунае...
II
Из темноты вынырнул Сергачёв:
— Так что, ваши благородия — командир батальона просят. Вас, — показал он на Земцова, — вести людей обочь колонны. Вас, — повернулся он к Мадатову, — с одним взводом быстрее. Почти что бегом, господин штабс-капитан...
Валериан бежал, перепрыгивая смёрзшиеся комья земли, разбрызгивал лужи, схваченные полуночным холодком. За его спиной топали Афанасьев и десятка два егерей. Справа в мрачном молчании стояли тёмные шеренги вооружённых людей — батальоны егерские, мушкетёрские, гренадерские. Боевые части перемежались рабочими командами, нёсшими на плечах лестницы, в руках — связанные пуки хвороста — фашины. Ни звука, ни огонька. Не звякало железо, не частила скороговорка ротного острослова, не летели искорки от трубочек-носогреек. Не фыркали лошади — артиллерию свезли загодя к батареям, а конница строилась в третьей линии, на штурме кавалерия бесполезна.
В голове колонны Мадатова встретил недовольный Бутков:
— Наконец-то. Я уж думал — Сергачёв бабу в поле нашёл или о чарку споткнулся...
Они подошли к маленькой группке людей, далеко оторвавшихся от первой шеренги.
— Господин генерал, — начал вполголоса подполковник. — Вот — штабс-капитан Мадатов. Командир егерской роты, прекрасно ориентируется на местности, и главное — в темноте видит.
— Мадатов? Где-то я уже слышал эту фамилию. — Ланжерон был сух и, показалось Валериану, весьма и весьма раздосадован.
На самом деле генерал едва удерживался, чтобы не распушить любого офицера, оказавшегося под рукой. Он воевал уже более двадцать лет, служил в армиях французской, прусской, австрийской, русской;сражался с англичанами в Новом Свете, со шведами на Балтийском море, водил батальон егерей на стены Измаила и полки при Аустерлице. Получил орден Святого Георгия за штурм Выборга и золотую шпагу за Измаил. Императрица Екатерина отправила его посмотреть, как воюют австрийцы против его родного отечества. Ланжерон прошёл более десятка сражений, пережил разгром антиреволюционной коалиции и решил, что теперь ему место только в России. Под началом фельдмаршала Румянцева стал генерал-лейтенантом и графом Российской империи.