Владимир Слабинский – Птицы и сны (страница 47)

– Монстр! – с чувством произнес Подхалюзин и кивнул в сторону – Пойдем спокойно выпьем!

– Георгий, а кто монстр – ректор или она?

– Не вопрос, ты лучше пей и иди, а мне надо еще кое-какие дела утрясти, – Подхалюзин выпил очередную порцию коньяку и задал вопрос в пространство. – Где-то я видел бутылку крымского шампанского?

Увидев, что взор Подхалюзина приобрел знакомую мне характерную задумчивость, я поспешил в канцелярию.

Утром следующего дня я проснулся не в лучшей форме. Болели печень и голова. Радовало лишь наличие документа, подтверждающего мое прикомандирование к группе академика Мкртчяна. Я вспомнил, что фамилия защитившегося вчера коллеги была Оганесян, и подивился ловкости Подхалюзина – так все устроить! Но какова Ольга Павловна, кто б знал!

Я выпил стакан огуречного рассола, стоящий на прикроватном столике: «Молодец, Фома, уважил!».

На подоконнике лежала секретная телеграмма от Бахметьева. Сегодня в 14 часов министерское совещание, приглашены обе конкурирующие академические группы. До этого исторического события, в восемь утра пациентку в своей клинике осматривает академик Бомелия, в одиннадцать ту же процедуру, но в Адмиралтейских доках осуществляет Мкртчян.

Из телеграммы следовало, что пациентка находится в двух разных местах, а именно в клинике Бомелия и в доке, чего, конечно, не могло быть. Я знал, что это лишь кажущийся парадокс. Каравелла находилась в доке и нигде более. Там Мкртчян и собирался ее осмотреть перед сегодняшним совещанием. Академик Бомелия, в свою очередь, использовал новаторский прием «лекарского замещения», когда вместо каравеллы в клинику поместили пациентку по имени Мария. Идея этого приема заимствована из гаитянской магии Вуду. Различие же заключается в том, что жрецы, насылая порчу, замещают живого человека куклой, а врачи для лечения используют обратную аналогию. Несомненно, работать с одушевленной пациенткой к тому же в условиях стационара комфортнее. К слову, адаптация данного приема к Российским условиям – заслуга научной школы академика Бомелия.

Сливки вновь оказались кислыми, но мне было не до подобных мелочей – следовало спешить. На скорую руку позавтракав овсяной кашей, блинчиками с брусничным джемом и выпив большую чашку кофе без сливок, я отправился в клинику Бомелия. Очень важно было попасть на профессорский обход.

Профессорский обход – величайшее достижение медицины. Ритуал, отточенный за многие века до совершенства. Это действо неизменно производило на меня огромное впечатление. Завораживающее зрелище! Сотрудники клиники были пунктуальны. Ровно в восемь утра к больной подошли лечащий врач и заведующий отделением, поинтересовались, как дела и как бы между делом, но с придыханием, подчеркивающим всю неординарность предстоящего события, сообщили, что через минуту больная будет проконсультирована самим профессором. Фамилию оного не сообщили, словно это единственный настоящий профессор в целом мире! Пациентка начала тревожиться в ожидании появления светила. Профессор между тем задерживался. И вот, после продолжительной паузы в палату вошли несколько доцентов и, словно гвардейцы в почетном карауле, замерли у дверей. Прошло еще несколько минут. Пульс пациентки достиг рекордной отметки и количеством ударов в минуту сравнялся с пульсом спортсмена олимпийца в момент установления нового рекорда. Обильный пот выступил на лбу больной. Она уже не в силах унять сердцебиение, напряженно всматривалась в двери палаты. Один из ранее вошедших доцентов, ориентируясь на только ему ведомые знаки, распахнул дверь и в то же мгновение в помещение вошла большая группа людей во главе с Ним – профессором!

Высокий, убеленный красивыми сединами мужчина – академик Бомелия, профессор, доктор медицинских наук, заслуженный деятель науки и прочая, прочая, подошел к пациентке и взял ее руку.

– На что жалуетесь, голубушка? – спросил он ласковым голосом, одновременно считая частоту сердечных сокращений, определяя частоту дыхательных актов, осматривая глазные склеры, кожные покровы, слизистые и прочая-прочая.

Пациентка и все присутствующие благоговейно затаили дыхание. Через минуту Бомелия отпустил руку пациентки, давая тем самым разрешение дышать. Один из студентов поспешно выбежал в коридор и надрывно закашлял. Остальные сомкнули ряды.

– Ну-с, начнем! – обернулся профессор к сопровождающей его свите, так и не дождавшись от пациентки ответа.

В палату все еще продолжают входить люди: руководители клиники, доценты и ассистенты соседних кафедр, врачи отделения, прикомандированные специалисты из других больниц, наконец, студенты разных курсов. Количество людей в помещении превысило всякое мыслимое количество. Многие не поместились в палату и остались в коридоре, завидуя тем счастливчикам, что могли лично не только слышать, но и видеть консультацию маэстро.

– Ну-с, докладывайте! – вновь обратился к свите профессор, вытирая руки о белоснежное, накрахмаленное полотенце, поданное одним из ассистентов кафедры.

– Профессор, – скорее слабо простонала, нежели сказала, наконец-то собравшаяся с мыслями пациентка.

Она попыталась поймать руку профессора, она мечтала задать вопрос. Все – тщетно! Ее никто не услышал.

Начался доклад клинического случая. О пациентке теперь говорили только в третьем лице, словно она не присутствовала. Врачи священнодействовали, общаясь друг с другом по сложной, запутанной схеме на непонятном, мертвом языке. После длительного обсуждения они, в конце концов, пришли к единому мнению. Радость озарила их лица. Но не тут то было. Профессор хмурился, недовольно покачал головой и бросил в бой свою гвардию – доцентов. Неспешно, по очереди, словно линейные корабли вышли они на дистанцию прицельной стрельбы и смели все аргументы, выдвинутые практиками здравоохранения. Врачи были в панике, они унижены и раздавлены. В глазах студентов чертиками заплясали смешки. Профессор взглядом триумфатора окинул всех присутствующих и, подводя черту обсуждению, произнес магическую формулу – диагноз.

– Так-то, голубушка, – вновь обратился он к пациентке. – Теперь все будет хорошо, если будете выполнять все врачебные рекомендации, то скоро пойдете на поправку.

И от этой долгожданной фразы больной стало еще тревожнее. Она почувствовала, что полностью находится во власти этих людей в отутюженных белых халатах. Она смирилась с этим и уповала на мудрость и всесилие врачей в целом и, в особенности, этого – с добрым лицом и внимательным взглядом – профессора.

Академик Бомелия провел обход мастерски. Вот ведь и годы идут, и обходов этих видел уж и не счесть сколько, а волновался, словно первокурсник.

Больше мне в клинике было нечего делать и я, поспешно сняв халат, помчался в доки.

С самого начала все пошло наперекосяк. Мы долго шли между складами и причалами. Отчего-то сам академик Мкртчян и сопровождающие его лица были без халатов. И самой палаты не было. Каравелла находилась в сухом доке, никак не отгороженном от остальных. По правому борту ниже ватерлинии зияла полутораметровая дыра. Область вокруг выглядела подозрительно – то ли обгорела, а может была поражена неким веществом. Ближе к корме виднелись еще несколько пробоин. Увиденное мне решительно не понравилось. Я не мог предсказать скорость распространения недуга. Кроме того, возле «Санта-Марии» не было ни охраны, ни даже медсестринского поста. «Неудивительно, что ее ранили», – подумал я, настраиваясь на ритуал профессорского обхода.

Академик приблизился к пациентке. Внимательно осмотрел рану. Надул щеки, недовольно хмыкнул и стремительно пошел обратно. Свита устремилась за ним следом.

И это все! Ни одного слова! Вопиющее нарушение ритуала! Я был разочарован и рассержен.

Ровно в 14 часов большой круглой аудитории Императорской Военно-медицинской академии две армии врачей сошлись для решительного сражения. Соратники, ученики, поклонники академика Бомелия, на правах хозяев заняли правый сектор, где кресла были недавно отремонтированы и меньше дуло из окон. Бойцы и офицеры академика Мкртчяна, вынуждены были довольствоваться худшей диспозицией. Как только расселись, ассистенты кафедр бросились в бой, принявшись вполголоса доказывать равным себе оппонентам правоту своих учителей. Сами академики и окружавшие их доценты хранили холодное молчание.

Министра не было. Шоу затягивалось.

Бомелия, слегка повернувшись, выстрелил глазами в Мкртчяна, тот надул щеки и принял вызов. Разговоры стихли. В наступившей тишине академики сверлили друг друга свирепыми взорами.

Спустя час пришло сообщение: «Министр на приеме в Зимнем дворце. Передал, что ждать его не следует, так как совещание переносится». Хозяева, возглавляемые Бомелия, покинули помещение первыми. Группа Мкртчяна поспешила следом.

Я был уничтожен: «Неужели глупость является неотъемлемой характеристикой жажды власти? Отчего забота о своих корыстных интересах важнее объективных интересов дела? Неужели правы сторонники доктора Фрейда и человек подобен ящику Пандоры, где за лаковым фасадом скрываются звериные инстинкты?» – предался я горестным размышлениям, анализируя сложившуюся ситуацию. Министр испугался и не пришел, академики же настолько возненавидели друг друга, что не произнесли ни единого слова. Надеяться на благополучное разрешение ситуации официальными инстанциями было, по меньшей мере, смешно. Оставалось надеяться только на себя. Но что же делать? Столько усилий потрачено напрасно!