Владимир Слабинский – Птицы и сны. С.-Петербургъ: хроники иномирья. (страница 37)

Ничего другого не оставалось, как только подчиниться ее распоряжению. Уже отойдя от нее к двери, я спохватился.

– Э-э-э, будьте любезны, сообщите мне имя и отчество.

– Алиса Сергеевна.

– Не ваше имя и отчество, но адмирала – уточнил я и отметил, что вышло несколько хамовато.

– Его высокопревосходительство господин Адмирал любит, когда к нему так и обращаются: «Ваше высокопревосходительство господин адмирал», – корректно ответила она на мой вопрос.

– Впрочем, только для вас, Александр Стефанович, – она едва заметно, одними глазами, улыбнулась, – Раиф Фанузович Бахметьев.

От услышанного сердце мое тревожно забилось, а в месте, которое китайцы называют «полем киновари», что-то заурчало, к счастью, достаточно тихо. Я поблагодарил секретаря и попытался обдумать полученную информацию. В Российской империи не могло быть флотоводца с таким именем и отчеством, и все же, адмирал, несомненно, не только существовал, но и ждал меня за этой последней дверью.

Предположим, он называет себя, скажем, Роман Федорович. Что это может ему дать? Ничего! Никто не может сделать в военно-морском ведомстве карьеру, имея подобную родословную. Генерал от кавалерии Раиф Фанузович такой-то, это звучит! И все же, Бахметьев, Адмирал Императорского Российского Военно-морского Флота. Уже войдя в кабинет чиновника, я внезапно сообразил: «Адмирал по особым поручениям!». Последняя мысль настроила меня против человека, приславшего письмо. Не ожидая ничего хорошего, я пожалел, что столь доверчиво отправился на эту встречу.

Кабинет был размером с поле для гольфа. В других обстоятельствах подобный размер, несомненно, произвел бы на меня впечатление, но не сейчас. Я так устал от всего, ранее виденного в здании Адмиралтейства, что испытывал лишь чувство холодного любопытства.

Хозяином кабинета оказался весьма упитанный мужчина лет пятидесяти. Был он невообразимо круглым. Округлым казалось тело. Крупная голова походила на футбольный мяч. Даже пальцы напоминали сардельки.

Чиновник сидел за огромным, словно палуба боевого фрегата, столом и перебирал бумаги. Не поднимая головы, он приказал: «Садитесь!» – и жестом указал на стул, ближний к своему столу.

По толстому, персидскому ковру, покрывающему пол, я прошел через весь кабинет и сел на указанное мне место.

Чиновник, по-прежнему не поднимая головы, стопкой сложил бумаги и нервным движением убрал их в картонную папку на шнурках.

– Господин Любарский, отчего вы задержались? – с места в карьер начал он разговор и впервые бросил на меня колючий взгляд.

Глаза были карие, левый глаз немного больше правого и на тон светлее. Адмиральский мундир совершенно не подходил этому человеку, создавалось впечатление, что присутствуешь на плохом спектакле, где режиссер по недомыслию выбрал на роль человека военного не того актера. Пухлое, безупречно выбритое лицо подпиралось высоким, «воротником-стойкой» и это в сочетании с лишенной волос круглой головой придавало чиновнику комичный вид. Строгость взгляда и крепко сжатые губы, напротив, говорили наблюдательному собеседнику, что к хозяину кабинета стоит относиться со всей серьезностью.

Тон голоса Бахметьева и смысл вопроса были оскорбительными, но интеллигентный человек должен сдерживать свои чувства. Я молча смотрел на него и ждал развития событий.

Адмирал вскочил, выбежал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Роста он оказался небольшого и, несомненно, отличался холерическим темпераментом.

– Господин Любарский, дело, по которому я пригласил вас, имеет государственное значение. Прежде, чем я посвящу вас в него, дайте слово дворянина, что сохраните в тайне услышанное, – безапелляционно потребовал владелец кабинета.

– Могу ли я уйти прямо сейчас, пока не посвящен в это дело? – я старался говорить спокойным, уверенным голосом, как и полагается врачу.

– Господин Любарский! – чиновник повысил голос – У вас нет такой возможности, вы не можете так просто уйти из этого кабинета! – слово «этого» он интонационно выделил.

– Позволю себе напомнить вам, что я – гражданское лицо, представитель уважаемого цеха, и на меня не распространяется власть вашего ведомства, – в моей груди клокотала холодная ярость, и я почувствовал, как каменеет лицо.

«Да кто ты такой? Изволь так разговаривать со своим денщиком, а я потомственный дворянин и врач!» – вертелись на кончике моего языка едкие фразы, но я благоразумно сдержался.

Адмирал остановился напротив и тяжело смотрел на меня.

«Ба, да у него ноги истинного кавалериста» – азарт схватки все сильнее охватывал меня.

– Не забывайтесь, господин лейтенант, я все же старше вас по званию. В России нет гражданских медиков, и отставных медиков нет, в лучшем случае есть, скажем так, медики временно уволенные в запас. С сегодняшнего дня вы вновь на военной службе, вот бумаги, – произнес чиновник неожиданно совершенно спокойным голосом и отчего-то очень тихо.

От этой фразы мне стало страшно, и неприятно вспотели ладони. Вспомнились перипетии моей службы на Восточных окраинах Империи. От пустынь Туркестана до побережья Великого океана кидала меня жизнь по городкам и гарнизонам. Больших нервных потрясений стоила мне Туркестанская компания под началом Белого генерала. Окончательно расшатав нервы и устав от пустыни и войны, я большими хлопотами добился перевода на берега Великого океана, где, как наивно предполагал, были вода и мир. Однако война догнала меня и там… Выход в досрочную отставку обошелся дорого. Потеря воинских чинов и званий была лишь малой частью платы, которую мне пришлось заплатить за обретение гражданской свободы. Я считал, что навсегда перевернул эту страницу книги моей жизни, оказалось, что нет.

– Господин Любарский, ситуация не настолько трагична, как написано на вашем лице, – я отметил, что чиновник вновь обратился ко мне, как к гражданскому лицу, и несколько приободрился.

– Чем могу быть полезен, и как прикажете обращаться к вам?

– Полезны быть можете, поэтому и здесь. А обращаться лучше соответственно званию. Адмирал, знаете ли, везде и при всех обстоятельствах адмирал, – чиновник вернулся за стол и сел в свое кресло.

Он постучал пальцем левой руки по папке, в которую ранее убрал бумаги и продолжил тем же спокойным и даже скучным голосом.

– Горячесть попридержите, не к чему она вам. Через горячесть свою и в отставку вышли только лейтенантом, а не тем, кем могли бы, и в столице уже успели пробрести влиятельных недругов.

Всем своим видом я показал адмиралу, что решительно не понимаю, на что он намекает.

– Фамилия Шуйский вам ни о чем не напоминает? А то, знаете ли… – Бахметьев оборвал себя на полуслове и вновь постучал пальцем по папке.

Я вновь почувствовал ярость, но сказать было нечего.

– Мы с утра вам семафорим прямо в окна квартиры!

Вспомнив вспышки света, виденные утром, я понял, что меня смущало. Через сплошь закрытое тучами небо не могли пробиться лучи, способные обернуться «солнечными зайчиками». Огорчила собственная невнимательность. «Судьбу не обманешь, господин доктор» – подумал я.

– Господин Адмирал, прошу учесть, и это наверняка есть в моем досье, – я жестом указал на папку, – что я не владею семафорной азбукой, мне и в голову не могло прийти, что для передачи сообщения может быть избран столь оригинальный способ.

– Не будем обращать внимание на мелочи, милостивый государь, я прошу вас дать мне слово дворянина, что все услышанное вами далее будет сохранено в строжайшей тайне. Поймите, эта просьба не просто моя прихоть. Речь идет о престиже России, – стремясь подчеркнуть значимость сказанного, Адмирал поднял вверх указательный палец.

«Однако двусмысленное высказывание вышло у Раифа Фанузовича» – подумал я. – «Делать нечего, во что-то этот хитрец меня впутывает, но отказаться нельзя».

– Господин Адмирал, я даю слово сохранить в тайне все сказанное вами.

Хозяин кабинета с видимым облегчением вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его реакция меня приободрила, и я решил торговаться.

– Только я не умею убивать людей и воровать секреты. Более того, мне, как дворянину, претит сам факт существования шпионажа.

Лицо расслабившегося было Бахметьева приобрело лиловый оттенок. Он вскочил на ноги и, сдерживая себя изо всех сил, сипло зашептал.

– Не перегните палку, господин Любарский! Без вас есть, кому добывать секреты и защищать Империю! Вы нам нужны в качестве врача! Пока еще у вас есть лицензия, но не перегибайте палку!

– Господин Адмирал, я приношу извинения за некоторую неточность своих фраз. Я – простой врач и не знаю тонкостей дворцового этикета. Ни в коей мере я не хотел вас обидеть ни словом, ни намеком, – принялся я расшаркиваться, видя, сколь сильно завелся чиновник, – но при чем здесь лицензия?

Бахметьев развязал папку, достал из нее стопку документов и, подобно крупье, принялся выкладывать их передо мной.

– Раз, – приказ ректора об увольнении вас из университета, – на стол упал первый лист бумаги с синей круглой печатью.

По моей спине потек ручеек пота. «Приказ ректора об увольнении из университета, куда я еще только мечтаю устроиться на работу! Какими же возможностями обладает этот человек?» – спросил я себя.

– Два, – решение об отзыве вашей врачебной лицензии, – на стол лег второй лист.