Владимир Слабинский – Птицы и сны. С.-Петербургъ: хроники иномирья. (страница 26)

Полканы были быстры как ветер, им понадобилось не более нескольких мгновений, чтобы пересечь мост. Амазонки торжествующе вскинули верх руки.

И вдруг, из неоткуда, у них на пути выросли два сфинкса. Словно мощные скалы приняли сфинксы на себя удар полканов, разрезали группу и сокрушили несколько человеко-лошадей. Кровь широким потоком залила Египетский мост. Сфинксы с неуловимой для глаза быстротой, словно косами, разили несчастных своими когтистыми лапами. В разные стороны летели части тел, ошметки кожи и внутренностей убиенных. Никогда ранее мне не приходилось видеть столь ужасающей картины убийства. Полканам претила роль безропотных жертв. Парни не робкого десятка, они были умелыми бойцами. Отчаянно смело бросались полканы на сфинксов, в стремлении нанести удар копытами, схватить за шею сильными руками. Амазонки в храбрости не уступали своим возлюбленным, словно фурии прыгали они со спин возлюбленных на египетских кошек, пытаясь выцарапать им глаза или хотя бы поранить их. Но, увы, все было тщетно. Слишком велика была разница в силе и скорости. Сфинксы, эти совершенные машины убийства, не давали своим противникам ни малейшего шанса. Происходящее нельзя было назвать битвой, это было избиение, побоище, резня. На моих глазах сфинкс одним движением лапы, словно перчатку с руки, снял кожу с амазонки, бросил ее тело под себя и, использовав амазонку в качестве упора для прыжка, разорвал ее на части.

Несколько полканов, под предводительством молодого товарища, чья подруга еще недавно радовала глаз вольтижировкой и была убита одной из первых, исхитрились развернуться и бросились назад, уповая на свою скорость и в надежде спастись. Но тут из темноты на мост выпрыгнули, словно ожидавшие этого маневра, еще два сфинкса и в одну секунду расправились с беглецами.

Никто не смог спастись – ни полканы, ни амазонки. Все, кто еще менее пяти минут назад зачаровывал глаза поистине античной красотой тел и грациозностью движений, были мертвы. Покончив с последней жертвой, сфинксы принялись пожирать еще дымящееся мясо.

Я уже было собрался отвернуться, чтобы не видеть это тошнотворное зрелище, когда заметил черную тучу, устремившуюся от готического дома к месту трагедии. Это были летучие мыши! Сотни и сотни этих созданий стремились поживиться свежей кровью жертв. Некоторые из них несли в своих лапках какой-то груз.

– Это зрелище стоит любых денег! – Правдивец с горящими, словно в лихорадочном припадке, глазами оторвался от волшебного шара, налил трясущимися руками полный стакан водки и залпом выпил его. – Это стоит любых денег и это невозможно зарисовать, только непосредственно участвовать в сафари!

Я был готов в ярости наброситься на него. Как это ничтожество может говорить о деньгах после трагедии, разыгравшейся на наших глазах? Жуковский грубо остановил меня.

– Спокойно, доктор, успокойся! Лучше выпей! – И обернувшись к дверям комнаты, громко крикнул. – Водки господам и пошевеливайся, каналья!

Хозяин в ту же секунду появился из-за дверей и при помощи своих детей вкатил в комнату сервировочный столик, уставленный бутылками с алкоголем.

Дамы и господа столпились около стола, наполнили бокалы, и вечеринка продолжилась. Несмотря на некоторую растерянность, никто из присутствующих не испытывал тех сильных чувств, что разрывали меня. Этот факт окончательно смутил меня и сделал окружающий мир несколько нереальным.

– Жуковский, необходимо срочно оповестить полицию! Нужно остановить этот ужас!

– При чем здесь полиция? Полиция все знает и контролирует!

– Жуковский, объяснитесь, что вы имеете в виду?

– Браво, капитан! Я всегда считала, что наша полиция – лучшая в Европе! – Мелисова отсалютовала капитану фужером шампанского. – Господа, я предлагаю выпить за нашего ангела-хранителя, капитана Жуковского!

Компания нестройно крикнула «гип-гип-ура!». Кабальеро расхрабрились и потребовали у хозяина закуску. Правдивец вовсю любезничал с девицами-вешалками.

– Видишь, доктор, публика довольна, – Жуковский пристально и жестко смотрел на меня. – Тебе кажется диким, что мы знаем об этих сафари и не вмешиваемся?

Не в силах что-либо сказать, я лишь кивнул в ответ.

– А как, ты думаешь, еще можно бороться с этой мразью? Мы, доктор, это называем «встречный пал», нежить уничтожает нежить.

– Это бесчеловечно!

– О какой человечности ты говоришь? А когда тебя волкодлаки чуть не сожрали? Думал ты о человечности в тот момент или дрался за свою жизнь, спасал собственную шкуру? А жители города, которые боятся ночью нос высунуть из собственной парадной, и которых полканы смеха ради могут оскорбить, а то и изувечить. Не к тебе идут эти горожане жаловаться на беспредел нежити – к нам. А как я могу очистить Петербург от этой мрази, если закон говорит о том, что перед ним все равны, а сенаторы все уши прожужжали о толерантности! Или мы, или они, доктор, третьему не бывать!

– И все же мы люди, Жуковский, прежде всего, мы – люди…

Чувства переполняли меня, а слова неожиданно пропали. Я хотел быть убедительным и не мог… Я только мысленно произносил, раз за разом глядя в окно на зеркало Фонтанки: «Мы – люди…»

– Что-то, доктор, вы раскисли, как барышня! Мы, помнится, давеча говорили с вами о смысле сафари. Теперь вы можете убедиться в моей правоте – стыд, пережитый на сафари, позволит нашим клиентам-негоциантам безболезненно врать в глаза своим клиентам и друг другу, отнимать последнее у бедняков и одаривать чаевыми подонков в кабаках. Заметьте доктор – безболезненно! – пьяно бахвалился журналист. – Сафари – это для сильных мужчин!

– Господин заказывал «Кровавую Мери», – хозяин готического вертепа протянул Правдивцу бокал, наполненный темной жидкостью, подозрительно вязкой и дымящейся.

– Что это, милейший? – москвич вмиг протрезвел и, оторопело взяв в руку бокал, не решался попробовать его содержимое.

– А это, господин писарчук, коктейль, который вы имели честь заказать. Хозяин расстарался, не пожалел для гостя свежайшей крови, ее только что доставили его работники – летучие мыши, – Жуковский презрительно посмотрел на журналиста, – пейте, раз уж заказали.

– Пить это? – рука Правдивца дрогнула и он, сильно побледнев, внезапно покачнулся.

– Возможно, я неправильно понял, и господин заказывал другую «Кровавую Мари»? – приторным голосом переспросил хозяин, и мне показалось, что в свете свечей сверкнул бриллиант, украшающий его клык.

К своему удивлению, я не испытывал никаких чувств по отношению к злосчастному журналисту. Его фиаско и страх не откликнулись в моей душе ни торжеством, ни жалостью. Казалось, все внутри меня покрылось толстым слоем инея. Я смотрел в окно и едва слышно произносил непослушными губами одну и ту же фразу.

– Жуковский, мы, прежде всего, люди…

История шестая. Аллергия, сны и тополиный пух

– Многоуважаемый устод Искандер ибн Стефан, да будут годы ваши длинны, как самая дальняя караванная дорога, да наполнится ваша жизнь радостью, словно степь –весенними дождями, пусть дарует вам Аллах сорок прекрасных девственниц не только в раю, но уже при этой жизни, да полнится она ароматным благоуханием, словно сад во время цветения деревьев… – сидевший передо мной старик – казах в богато вышитой тюбетейке – продолжал цветистое приветствие, нанизывая одно пожелание за другим, словно драгоценные жемчужины на нить.

Выждав приличествующую случаю паузу, я жестом призвал его остановиться.

– Многоуважаемый Ака, что привело вас ко мне, чем могут быть полезны мои скромные познания в благословенном искусстве медицины тому, кого выделил Аллах, наградив крепким здоровьем и удачей в торговых делах?

– Многоуважаемый Искандер ибн Стефан, буду краток, ибо жизнь моя была столь длинной, что совсем не осталось времени.

– Что вы, многоуважаемый, позволю себе не согласиться с вашими словами, хоть это и невежливо по отношению к гостю! Я уверен, что вы еще насладитесь игрой музыкантов на свадьбе пра-пра-пра-пра-внука, да дарует ему Всевышний столь же долгую жизнь. Впрочем, вы правы, перейдем к делу. Что вас привело в мой кабинет?

– Как вы, многоуважаемый, верно подметили – на здоровье я не жалуюсь. Другое тяготит меня… Ушла радость из моей жизни, померкли краски, не чувствую я аромата цветов, не получаю наслаждения от самой изысканной пищи, – старик горестно закачал головой.

Чуть опустив веки, я молча рассматривал своего собеседника. Настоящий врач знает, когда следует говорить самому, а когда лучше молчать для того, чтобы мог высказаться пациент. Однако молчание врача не означает бездействие. О многом внимательному взгляду может сказать внешность пациента. Скажем, кожа – для диагностики заболевания важны ее упругость, цвет, наличие сосудистых звездочек. Опытный врач читает эти знаки, как охотник читает следы, оставленные на свежем снегу лисицей. Много их, и невеже они представляются запутанными, но для мудрого ясно говорят: откуда и куда прошел зверь, как он себя чувствует, и что намерен делать дальше.

Абай Садыков родился в предгорьях Алатау восемьдесят три года назад. Годы изрядно потрепали его. Невысокого роста, он был на удивление худ и жилист. На испещренном морщинами лице выделялись, казалось, никогда не улыбающиеся карие глаза. Долгой и трудной была его жизнь. Для сироты, выжившего только благодаря великодушию дальних родственников, удалось ему совершить практически невозможное – стать купцом. Да не просто негоциантом, а совладельцем богатой торговой фирмы, хозяином домов не только в Бухаре и Стамбуле, но и в Санкт-Петербурге. Одиннадцать сыновей, рожденные ему тремя женами, водили караваны по древним торговым путям, продолжая приумножать его богатства. Кажется, на целом свете нет такой прихоти, которую он не мог бы при желании удовлетворить. И все же, он сидит здесь, в моем кабинете.