Владимир Саяпин – Чего не знает Бог (страница 2)

Несмотря на это можно ли совершенно точно утверждать, что мы свободно можем казнить преступника, будучи уверенными в его виновности? Нельзя дать точный ответ. Никогда нельзя утверждать однозначно, что человек виновен. Всегда может иметь место ошибка, подлог, подкуп, неверная трактовка происходивших в прошлом событий. Даже болезнь, скрытая от глаз, и та может оказаться причиной неразумного поведения человека. Таким образом, он даже сам может признавать вину и раскаиваться, но в то же время не понимать, как он мог совершить такой ужасный поступок.

Кроме того, есть ли у нас достаточно знаний о том, что такое жизнь и что такое смерть?

Все наши представления о морали сформированы тысячами, даже десятками тысяч лет кровопролитных, братоубийственных войн и междоусобиц. И это всё. Люди убивали друг друга целыми поколениями. Череда непрерывных войн идёт от начала времён и до наших дней, лишь слегка сместившись в сторону рыночной конкуренции и соревнования за более лучшую должность. Наши предки выстрадали понимание того, что война никому не приносит счастья, путём ведения войны. Оставшись без ничего, без друзей, без родных, наедине с опустошающим разум чувством потери, они укрепляли это понимание поколение за поколением, пока оно не приняло объяснимую форму.

Так и появилось определение нашего взгляда на справедливость, что свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. Или, как говорил Кант «у кончика носа другого человека». Такое определение наиболее точно отражает границы допустимого, насколько мы можем их чувствовать, насколько эти границы выстраданы тысячами лет нескончаемых конфликтов. Проблема только в том, что мы не можем пользоваться этим определением, ведь его очень просто опровергнуть.

Принцип "свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого" предполагает изначальное равенство стартовых условий. Но в нашем мире его нет по определению. Ребёнок, рождённый в семье оленевода на Крайнем Севере, и ребёнок, рождённый в политической династии, с первого вздоха находятся в разных вселенных возможностей. Их "свободы" изначально ограничены друг другом, но асимметрично. Свобода одного (на доступ к образованию, связи, капиталу) объективно занимает пространство, которое в гипотетическом равном мире могло бы принадлежать другому. Принцип не просто не работает – он служит легитимизации этого неравенства. Он превращается в инструмент, охраняющий статус-кво, а не в закон справедливости.

Система, основанная на таком принципе, сама порождает условия для своего нарушения. Объяснить человеку, выросшему в этой системе неравных "свобод", что он не имеет права отнять чужое, – всё равно что запретить голодному воровать еду из магазина, принадлежащего тому, кто монополизировал все продукты. Формально вы правы. Морально – вы защищаете не справедливость, а результат случайного распределения "свобод". Ваш закон охраняет не священное право, а исторически сложившуюся диспропорцию.

Следовательно, наши законы сегодня защищают статус-кво, но не имеют почти никакого отношения к защите истинной справедливости.

У нас нет возможности сказать обделённому, что единственное его право – это оставаться обделённым. С большой вероятностью это право унаследуют его дети, и их дети, и так далее. Мир не настолько несправедлив, в нём есть исключения, есть возможности, но на большом масштабе единичные примеры теряются в статистике.

Сами основы морали сформированы размыто и не имеют никаких доказательств, никаких чётких научных обоснований. Мы просто чувствуем, что именно так и надо. Грабить, убивать, приносить людям боль неправильно, мы это будто бы знаем. Только вот не можем доказать. А если мы не можем этого доказать, то наша цивилизация основывается на всё тех же знаменитых трёх китах. Мы смотрим на карту нашей земной философии, и на этой карте до сих пор нарисованы мифические животные, придуманные нашими предками. И по сей день эти три кита продолжают диктовать нам условия нашего существования.

Совершенно очевидно, что такие объяснения не могут удовлетворить человека, оказавшегося в тяжёлой ситуации. До тех пор, пока мы не дадим опору для морали, не предоставим точные доказательства и объяснения тому, почему всё должно быть так или иначе, у нас нет никакого права утверждать обратное. И до тех пор несправедливость, войны, преступность, бедность и несчастья будут преследовать нас в кошмарах. Это проклятие трёх китов, оставленных нам нашими предками.

Глава 3. Религия

В двух словах, но всё-таки следует поговорить о религиозном взгляде на мир, чтобы не оставалось недосказанности и белых пятен. Некоторые могут упомянуть этот тип мировоззрения хотя бы в полемических целях, потому надо объяснить, почему он не подходит.

Сделать это достаточно просто, не упираясь в попытки доказать отсутствие или наличие смысла в религиозности. Необходимо просто отметить один важный аспект любого верования – это догматизм, принятие определённых положений на веру. То есть сама концепция религиозного взгляда в принципе отвергает научный подход и предполагает существование прописной истины, сомнения в которой будут автоматически предполагать отступление от веры.

Таким образом, с научной точки зрения, религиозный подход в данном вопросе не имеет смысла. Он не даёт возможности, даже больше, отвергает саму концепцию познания мира, поскольку любое представление о божественном всегда связано с непознаваемым. Религиозный взгляд капитулирует перед неизвестностью, объявляя часть мироздания "непостижимой". Он не стремится к знанию – он заменяет его соглашением о незнании, которое называют верой. Наш же путь – противоположен. Это путь тотального познания, где "непознаваемое" – всего лишь временное обозначение для ещё не решённой задачи. А ведь только знание может быть прочным основанием для верного ответа на волнующие нас вопросы, именно об этом и шла речь до сих пор. Как можно принять то или иное решение, если мы не знаем ничего о последствиях ни одного из двух вариантов? Никак. Религиозный взгляд на проблему предлагает решение, о котором мы не только ничего не знаем, но и в принципе не можем ничего узнать, поскольку не обладаем возможностями, которые доступны только богам. Именно поэтому религиозное решение для нас, ищущих прочный, универсальный фундамент, не является инструментом. Это отказ от инструмента в пользу предписанного ответа. Так мы не строим стены, а лишь украшаем невидимую клетку.

Это же можно сказать и о любой идеологической теории, которая не опирается на знание, а утверждает, что определённые утверждения необходимо просто принимать на веру. Кроме того, такой подход связан с определёнными сложностями, поскольку невозможно определить, какое из утверждение верное. Десятки и сотни разных утверждений предлагаются в качестве единственно верного варианта для решения сразу бесконечного числа ещё даже не до конца знакомых нам проблем. Как мы должны выбрать единственно верный и исключить ошибку? Это невозможно по определению.

В качестве итога рассуждений о идеалистических представлениях о мире, стоит просто сказать, что для нас этот инструмент не подходит.

Кроме того, в таком подходе есть гораздо более серьёзная проблема. Кто бы во что ни верил, всегда найдётся тот, кто не будет верить в то же. Кто-то просто не станет верить, а кто-то будет верить в другое, а то и в противоположное.

Например, необычное верование существовало у народа маринд-аним. Чтобы дать ребёнку имя, отец должен был в набеге добыть голову врага, узнать его имя и только тогда дать его ребёнку. В голове, как они считали, хранилась мана. И, кстати, эту самую отрубленную голову нужно было хранить потом всю жизнь. Если же имя узнать не удавалось, то ребёнок оставался жить без него. Известен случай, когда девушка получила имя Игусу, что дословно переводится «безымянная». И это лишь один пример того, насколько разнообразные верования могут выбрать люди.

Считается, будто бы это пережитки прошлого и сейчас не нужно беспокоиться, что кто-то решит отрубить вам голову ради того, чтобы получить возможность дать имя своему ребёнку, но на деле всё как раз наоборот. Кто-то верит в «понятия» и может счесть убийство не просто нормальным, но даже необходимым делом. Кто-то может прийти в людное место с оружием, веря в самые разные оправдания, которые даже не обязательно должны быть связаны с религиозными представлениями. Проблема вовсе не в религиозности, а в том, что люди верят по-разному в разные вещи, и всегда будут те, кто не хотят верить в одно и готовы охотно поверить во что-то другое.

Поэтому мы не можем просто болтаться на эфирном облаке своих верований. Нам нужно решение, которое не даёт возможности для интерпретации, ведь человеческий ум слишком хорошо интерпретирует. Казалось бы, христианство плотно связано с любовью к ближнему. Это буквально одна из основополагающих заповедей. И даже несмотря на это были сожжения ведьм, учёных, пытки с целью получения какого-то нелепого признания, за которое в итоге полагалась смерть.

Итак, мы пришли к краю. Опыт (Глава 2) даёт лишь хрупкие договорённости. Вера (Глава 3) даёт догмы, ведущие к распрям. Оба пути оставляют нас в плену интерпретаций. Но если не они, то что? Остаётся лишь один, неиспробованный путь: построить этику не на опыте прошлого и не на вере в неведомое, а на логическом императиве, вытекающем из самой цели существования разума. Пора определить эту цель. Пора говорить о конечном знании и о том, как жить в его ожидании.