Владимир Рыбин – Путешествие в страну миражей (страница 22)

— Что вы такое говорите? — обиделась писательница. — Я приехала в командировку на великую стройку и должна написать роман.

В конце июня три полуторки выехали из Небит-Дага и взяли курс на северо-восток. Дороги пустыни не похожи на московские проспекты, и на первом же десятке километров из писательницы повытрясло весь оптимизм. Сначала она терпела, потом начала учить шофера, как ехать, чтобы меньше трясло. На остановках, когда ученые устраивали небольшие вылазки, определяли почву, копали шурфы, описывали растения, она, совсем убитая жарой, сидела в кабине, боясь высунуться на солнцепек.

— Все писатели так работают, не вылезая из машины, или вы исключение? — съязвил шофер.

Тогда она рассердилась окончательно, заявила, что поедет в следующей машине, и выскочила из кабины. Но пока ученые занимались сбором материалов, решила пройтись-таки по пустыне и взобралась на бархан. Неловко наступила на осыпающуюся кромку и свалилась вниз с противоположного крутого склона. Отряхнулась и решила обойти барханную гряду. Она не знала, что на такое не решаются, боясь заблудиться, даже опытные чабаны, и уходила от стоянки все дальше.

Ее хватились только к вечеру, когда отъехали добрых тридцать километров. Ночью, с трудом отыскивая собственные следы, вернулись обратно, зажгли костер на бархане, кричали, гудели — все напрасно. Только к следующему полудню нашли писательницу полузасыпанной у подножия бархана. С трудом привели в чувство, спросили, зачем легла внизу? Ведь бархан движется, еще немного — и ее никто никогда бы не нашел.

— Довезите меня куда-нибудь, — сказала она, безразличная и к великой стройке, и к своему роману.

Еще несколько дней экспедиция пробивалась через пески к колодцу, обозначенному на карте. Но случилось самое страшное *— колодец оказался сухим. Это было равносильно катастрофе: воды в радиаторах — в обрез, для питья и вовсе ничего не оставалось. А до ближайшего колодца не меньше ста километров.

Начальник экспедиции приказал всем лечь и не двигаться. И резко пресек начавшиеся панические разговоры, опасаясь, что люди потеряют мужество, начнут сходить с ума от безнадежности. Он и сам не знал, какой смысл в этих обязательных в бедственных случаях мерах предосторожности. Разве долгая агония лучше? Ведь надеяться можно было только на чудо: пешком никуда не дойти, радио не было, случайный караван мог появиться в этом месте и через месяц, и через год.

И случилось именно чудо. Ночью всех разбудил грохот. Молнии разрывали небо на части, и в их свете тени барханов прыгали на людей, как дикие звери.

— Готовь брезент! — кричал начальник экспедиции. Стелите все, что есть!..

Дождь в пустыне — такая редкость, что люди не верили в его возможность. Но торопливо срывали одежду, чтобы поймать хоть каплю воды, выжать ее потом в общий бак. И дождь хлынул, плотный и тяжелый, какой случается в эту пору раз в десятилетия.

Старый туркмен Ходжа-Нияз ходил от машины к машине и повторял одно и то же:

— Аллах помог. Слава аллаху!..

— Вот вам сюжет для романа, напишешь — не поверят, — говорили рабочие писательнице. Она равнодушно смотрела на них и молчала…

Теперь, двадцать лет спустя, можно предположить, что, если бы не тот случайный июльский дождь, изучение пустынь весьма бы затормозилось, потому что в экспедиции были почти все крупнейшие пустыноведы, на которых держится сейчас эта наука. В том числе и Нина Трофимовна Нечаева…

Собранной воды хватило на несколько дней. Когда осталась одна бочка, поехали к ближайшему колодцу. И не нашли его. Снова тревога охватила сердца. И снова начальник экспедиции поступил, как подсказывал опыт: оставив женщин под натянутым тентом, разослал группы людей в разных направлениях искать колодец, который был где-то в этом районе.

Воду нашли ж исходу вторых суток, холодную, прозрачную. Заполнили все 15 бочек, поехали дальше. А к вечеру вынуждены были сделать долгий привал: вода оказалась идеальным слабительным. Хорошо еще, что избыток сульфатных солей в воде никак не сказывался на радиаторах машин.

На 25-й день экспедиция добралась до колодца Чарышлы, откуда была прямая дорога на Куня-Ургенч…

— А роман Виноградская так и не написала, хоть и настрадалась больше всех, — сказал Бабаев, закончив свой рассказ.

Мы поспорили о причинах и сошлись на том, что она и не могла ничего написать, потому что была слишком пассивна в дороге, ибо страдание только тогда рождает мысль и страсть, когда оно оплодотворено протестом, готовностью постичь и преодолеть.

Луна катилась над Каракумами, превращая ее в немое царство теней. Неизвестная горожанам неземная тишина пластом лежала на барханах, на уснувших кандымах, обступивших единственный на всю Вселенную домик с желтым огоньком в окне. Мы с Агаджа* ном Гельдыевичем стояли на краю этого, островка жизни, смотрели в черное пространство, укрытое плотным звездным одеялом, и вспоминали «пустынников» и тех, кого уж нет, и кто далече, кумли с учеными степенями и почетными званиями, которые не по воле судьбы, как местные люди песков, а вполне сознательно шли на лишения, подолгу живя среди барханов, чтобы вырвать у пустыни ее тайны.

Почти полвека отдали изучению пустынь академик АН Туркменской ССР Михаил Платонович Петров, исходивший Каракумы вдоль и поперек, и член-корреспондент АН Туркменской ССР Владимир Николаевич Кунин, активный сторонник комплексного изучения засушливых зон. Вспомнили и балтийского моряка Ивана Александровича Мосолова, который провел в пустыне половину своей жизни и удостоился звания заслуженного деятеля науки Туркменской ССР…

— А вы расскажите о себе.

Бабаев надолго замолчал. Зная эту черту туркмен — замыкаться, когда речь заходит о них самих, я терпеливо ждал. И ночь сделала свое дело. Слово за слово — и передо мной открылась еще одна судьба, по-своему оригинальная, но довольно типичная для многих туркменских ученых.

Детство его было босоногим, не в лирическом, как пишут в стихах, а в самом печально-житейском смысле. Сыну бывшего батрака ботинки представлялись роскошью. Гельды — отец Бабаева, полуграмотный крестьянин — умел, однако, глядеть в будущее. Однажды он взял сына за руку и отвел в русскую школу. И Агаджану, гордившемуся, что учится уже в пятом классе, но совершенно не знавшему по-русски, пришлось сесть в третий класс. Крепко он тогда обиделся на отца. Только через несколько лет понял его правоту, потому что сумел догнать своих сверстников. А в институте он был на курсе самым молодым.

В семнадцать лет Бабаев ушел в первую свою экспедицию. Потом это стало обязательным, как ежегодный отпуск. Пустыня уводила в свои просторы и словно в награду за преданность одну за другой раскрывала свои тайны. И уже тогда, в первых своих блужданиях по барханам, такырам, солончакам, он понял, что пустыня не любит полудел, что только комплексный подход к ее освоению может принести успех.

Когда ему поручили организовать институт пустынь, он поставил в основу всего дела великий принцип комплекса. Сейчас в институте работают специалисты по физической и экономической географии, геологии, гидрогеологии, Палеогеографии, гидрологии, климатологии, почвоведению, геоботанике, зоогеографии… Или, как шутя отмечала известная стенгазета, все, кроме юристов и филологов…

Уже когда эта книга находилась в типографии, я услышал по радио об очередной перемене в жизни Агаджана Гельдыевича Бабаева: он был избран президентом Академии наук Туркменской ССР.

Наутро мать вчерашнего «исследователя», кандидат биологических наук Лилия Ивановна Яговцева повела нас по своим владениям. Утоптанная в песке тропа вилась меж редких кустов саксаула, кандыма, борджока. В низине до дальних барханных гряд тянулись сухие борозды, в которых невзрачными стебельками торчали серые росточки будущего леса. Лилия Ивановна пыталась скрасить впечатление от убогости пейзажа рассказами о синеве весенних ирисов, о веселом шелесте бубенчиков астрагала, об ароматах пустынной сирени. И все жаловалась, как это трудно среди мертвых просторов вырастить даже невзрачный кустик неприхотливого саксаула.

А ведь когда-то здесь росли естественные леса. В Прикаспии, например, найден скелет слона — пятьдесят пудов одних костей. Мог ли прокормиться такой гигант на пустынных пастбищах? Слоны, конечно, не доказательство: в былые эпохи повсеместно водились и не такие диковинные звери. Но лесов в пустыне еще и недавно было довольно много. Установлено, что за последние столетия площадь саксаульников в Каракумах сократилась более чем на пять миллионов гектаров. Саксаул растет редко: на трех-четырех верблюдах можно увезти то, что срублено на гектаре леса. Саксаул растет долго и трудно: проходили века, прежде чем лес мог восстановиться. Чаще же всего он не восстанавливался вовсе. Кочевники не задумывались о будущем земли — оно казалось им беспредельным. И оставляли на местах кочевий вытоптанные оголенные пески. И невольно будили барханы. Ведь это точно известно, что теперешние пространства подвижных песков — результат хозяйственной деятельности человека.

Легко нарушить сложившееся равновесие в природе, но как трудно потом восстановить его! Ходивший с нами по узким тропам старший научный сотрудник института Сарыджа Байрамов сказал, что он десять месяцев в году живет в песках, все хочет разобраться, как быстрее и лучше озеленить барханы. И сотни других ученых терпят тяготы долгих экспедиций, стремясь к той же цели. Тысячи лесоводов выращивают саженцы, развозят их по дорогам пустыни, берегут, поливают каждый росток. За восьмую и девятую пятилетки площадь лесов увеличилась в Туркменистане больше чем на полмиллиона гектаров.