Владимир Рыбин – Путешествие в страну миражей (страница 20)
Пользуясь очередным таким перерывом, я поднялся в маленькую судейскую будочку, познакомился с молодым стеснительным парнем Аширом Аннаевым, старшим зоотехником конного завода «Комсомол».
— Раньше меня называли просто и ясно — «начкон», — сразу же пожаловался он. — Пришел новый экономист, переименовал в зоотехника…
Аннаев рассказал, что на конном заводе имеется двести тридцать племенных коней и две тысячи коров.
— Кони, стало быть, за счет коров содержатся? — удивился я.
— Что поделать… Впрочем, — спохватился он, — спросите главного зоотехника.
Главный зоотехник Владимир Аванесович Аванесов — пожилой плотный мужчина, сидевший тут же за судейским столом, был «патриархом» местного коневодства, вот уже сорок лет стерегущим чистоту знаменитой ахалтекинской породы. Он выслушал мои не слишком квалифицированные вопросы и молча достал из кармана сложенную вдвое ученическую тетрадку.
— Почитайте пока.
Я открыл тетрадь и сразу же оценил предусмотрительность «главкона», таким образом усовершенствовавшего процесс интервью. На ученических листках убористым почерком была записана вся родословная ахалтекинских скакунов. Оказалось, что это не только самый древний тип верховой лошади, вполне сформировавшийся уже две с половиной тысячи лет назад, что она не только уникальна по красоте, резвости и выносливости, но еще является родоначальницей многих линий. Арабская, английская чистокровная, донская, карабахская, многие породы лошадей азиатских и европейских стран созданы при участии ахалтекинцев. При всем при том кони верны своей знойной родине. Даже перевезенные в соседний Казахстан, они грубеют, теряют уникальные качества породы.
И все же их охотно покупают конзаводы многих стран, несмотря на огромную цену, достигающую стоимости двух, а то и трех легковых автомобилей за коня. И если вам, читатель, придется где-нибудь вдали от Родины увидеть скакунов соловой или буланой масти, знайте — дело не обошлось без ахалтекинцев.
Конный завод «Комсомолец» — единственный в мире, где выращиваются эти красавцы, здесь основное племенное ядро породы, чудом уцелевшее после стольких тревог, выпавших на долю туркменского народа. Отсюда «команды» из лучших скакунов постоянно ездят на чемпионаты во многие города страны…
Узнав все это, я уже с новым чувством пошел на площадку, где жокеи в шапочках прохаживали маленьких тонконогих изящных скакунов. А кони, словно польщенные вниманием толпы, проходили танцующей походкой, сдержанно фыркали, качали головами, как в цирке.
— За таким конем невольно пойдешь, как за красивой женщиной на улице, — сказал я какому-то туркмену, стоявшему рядом.
Он презрительно оглядел меня и отошел, ничего не ответив. А я, не зная, что и подумать о такой невежливости, вернулся к судейской будочке, через барьер протянул Аванесову его тетрадку.
— Еще вопросы будут? — улыбнулся он.
— А как… насчет коров?
— Молоко-то небось любите?
— Ну? — ответил я на всякий случай неопределенно.
— Вот именно, — сказал он тоже неопределенно. И снова улыбнулся снисходительно-приветливой улыбкой человека, всего насмотревшегося на своем веку. — А кони у нас уже не убыточны. Преодолели…
С того дня я и приобщился к самой многочисленной в Туркмении когорте ипподромных болельщиков. Ведь ахалтекинские кони — одно из немногих собственно туркменских богатств, сохранившихся с незапамятных времен, которого не сумел отнять у жителей пустыни ни один из многочисленных завоевателей.
Кумли — люди песков
Манят вдаль твои дороги, пустыня,
В тот раз она проснулась среди ночи с непонятной тревогой, сжавшей сердце, зажгла свет, сунула ноги в охолодавшие шлепанцы. За окном было темно и душно. Где-то тоскливо, на одной ноте, скулила собака. Нина Трофимовна тихо прошла по комнате, поправила на сыне сбившееся одеяло, посмотрела на мать, дышавшую прерывисто, словно в плаче. Потом наклонилась над дочуркой, поцеловала ее в мягкую щечку. Собака за окном заскулила громче. Нина Трофимовна мысленно обругала ее, закрыла форточку, легла, потянулась к выключателю. И вдруг увидела, как расходятся стены, открывая черную пустоту. Последнее, что услышала, был грохот, будто где-то в улицах разом выстрелили сто батарей…
— Ни-на!
Ей казалось, что она кричит в ответ, но зов все повторялся и тонул, тонул в глухом и далеком пространстве. И снова, как в кино, год за годом мелькали перед глазами кадры ее собственной жизни.
Она увлеклась растениями, еще когда бегала по мягкому «бабушкиному» лугу возле деревни Усино под Смоленском. И задавала взрослым детские вопросы: как живет трава? почему распускаются цветы? зачем вянут листья?.. Когда училась в школе, собирала гербарии с исступленностью фанатика. Видела неистовую силу жизни в каждом стебельке и все хотела знать: есть ли предел непостижимым способностям всего живого приспосабливаться к неблагоприятным условиям? Позже поняла, что на все свои вопросы ей предстоит ответить самой. И вскоре после окончания института уехала в Каракумы, где в зное и безводье — передний край борьбы жизни за жизнь.
В 1934 году Нина Трофимовна Нечаева ушла в пески в свою первую экспедицию. Верблюд да два ишака — вот и весь был транспорт. Шли пешком от колодца к колодцу, так как на ишаков грузились имущество и снаряжение экспедиции и для запасов воды не оставалось места.
Все было в тот раз: блуждание по бездорожью без надежного проводника, встречи с остатками басмаческих банд, ужасающая летняя жара. Было и отчаяние, когда колодец — последняя надежда на спасение — оказывался высохшим и когда выручала лишь случайная встреча с людьми.
Казалось бы, всего этого довольно для молодой женщины; избалованной общением с пышной растительностью Центральной России. Но Нечаева успела увидеть в былинках, уцепившихся за барханы, бездну возможностей для исследователя и жаждала новых дорог.
Она выбрала самый трудный путь из тех, которыми когда-либо шли любители природы. Грезила зелеными лугами Смоленщины, мягкими ароматами садовых цветов, но оставалась в пустыне, изучая сухие лепестки отнюдь не из жажды удовлетворения личных эмоций. Жила в пыльных палатках, ходила по раскаленным пескам, для того чтобы узнать, сколько овец можно прокормить этими горячо любимыми цветами и травами.
Ее влекли самые отдаленные, самые безнадежные участки пустыни. В 1937 году уехала в безводные полынно-солянковые районы Северо-Западной Туркмении, откуда до ближайшей железнодорожной станции было сто семьдесят километров, а до ближайшего колодца — двадцать пять. Питалась верблюжьим мясом и чалом — верблюжьим молоком. Не из любви к экзотическим кушаньям, потому что больше нечего было есть, а воды недоставало. Но она собрала такой богатый материал, которого хватило, чтобы обосновать возможность создания в тех пустынных местах крупных каракулеводческих хозяйств.
И снова были экспедиции — к самому сердцу пустыни, на песчаные пастбища, каких большинство в Туркмении. Тогда она разработала теоретические основы пастбищеоборотов для песчаных пустынь и написала «Практическое руководство» для овцеводческих хозяйств, которое Министерством сельского хозяйства СССР было рекомендовано для внедрения в производство всем колхозам и совхозам Средней Азии и Казахстана…
— Нина… Трофимовна!..
Она открыла глаза, увидела белые стены больничной палаты и вдруг вспомнила душную ночь, мягкую щечку дочурки и падающие стены. И рванулась к белому халату врача и упала от страшной боли, пронзившей все тело.
— Где… мои!..
— Вам нельзя волноваться, — сказал чей-то ласковый голос.
Она чувствовала, что ей не договаривают и страдала еще больше. Она едва не умерла от собственных ран — поврежденного позвоночника, переломов костей. Потом снова едва не умерла от страшной вести: под обломками остались и мать, и сын, и двухлетняя дочурка… Земля Туркменистана, для которой она сделала так много, отняла у нее самое дорогое.
Многие, оказавшиеся в ее положении, отшатнулись от «неверной» земли, уехали, чтобы никогда не возвращаться. Лежа на больничной койке, когда отходила от сердца боль утрат, Нина Трофимовна все думала об этой земле, истерзанной стихиями, о народе, которому некуда было уезжать, потому что это была его земля. И понимала: навсегда уехать не сможет, потому что ее знания нужны народу.
И она вернулась. Через год после землетрясения, едва оправившись от болезни, Нечаева уехала на юг Туркменистана, создала там Бадхызский стационар, начала важнейшее для местных скотоводов дело — работы по созданию долголетних зимних пастбищ.
Природа пустыни капризна. На смену иссушающему летнему зною нередко приходят суровые зимы с гололедами и морозами. Тогда начинается падеж овец, не способных разбить ледяную корку и добраться до сухих трав. Бывало, всего за несколько дней такой непогоды погибали многотысячные отары. Нина Трофимовна научила скотоводов выращивать в степи кустарниковые полосы, ветки которых, не засыпанные снегом, спасают овец в дни зимней бескормицы.
Одновременно Нечаева вела широкие исследования растений пустыни, пытаясь узнать возможности их окультуривания. На эту работу ушло много лет, но к числу растений, поддающихся возделыванию, прибавилось больше семидесяти дикорастущих трав и кустарников, которые можно высевать как давно окультуренные и от которых можно получать урожаи в четыре — шесть раз больше, чем на естественных пастбищах.