Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 9)

Когда наш маленький караван выбрался из одной амурской петли и вышел, как говорил лоцман Алексеич, «на финишную прямую» к другой петле, той самой, где мне предстояло высадиться, я пошел к капитану просить моторку. Расчет был простой: вырваться на моторке далеко вперед и, пока буксир с баржами неторопливо шлепает по Амуру да пока огибает очередную петлю, побывать у пограничников.

Выслушав меня, капитан посмотрел на карту, потом на небо, плотно затянутое тучами, потом на мокрую палубу.

— В такую погоду пойдете?

И тут же, словно устрашая, ветер хлестнул по окнам рубки, швырнул в стекло пригоршню мелкого дождя. Погода была как раз такой, в которую хороший хозяин, как говорится… и так далее… Но у меня не было выбора. Высадиться я мог только здесь, и нигде более, и не воспользоваться такой возможностью значило обречь себя на долгие муки сожаления об упущенном.

— Пойду! — сказал я твердо.

Вызванный капитаном, явился Володя с лицом мрачнее неба, потоптался в рубке, спросил:

— Плавать умеете?

— В резиновых-то сапогах? Лучше не надо.

Володя еще постоял, ожидая, не изменится ли решение, и, вздохнув, отправился готовить моторку. А я пошел одеваться. Натянул резиновые сапоги, огромные, выше колен, поверх своей «болоньи» надел капитанский брезентовый плащ, длинный, до пят, с глубоким жестким капюшоном. В таком одеянии, я был уверен, дождь не страшен.

Через четверть часа мы с Володей были в полном одиночестве на изрытом волнами Амуре. Шумел ветер, дождь барабанил по капюшону. Мы мчались по реке, словно утюгом разглаживая волны. Мчались по кромке государственной границы, на километр дальше самой передовой зеленой фуражки. А впрочем, где они были, зеленые фуражки? Сколько я ни всматривался в берег, не видел ни пограничных вышек, ни силуэтов людей. На берегу громоздились только зеленые сопки, они обрывались у воды, выставляя свои острые каменные ребра.

Сопки были одинаковые, как близнецы, но Володя отлично ориентировался в этом однообразии. В какой-то момент он круто повернул к берегу, и моторка зарылась носом в густую траву.

— Точно? Это здесь?

— У нашей фирмы ошибки исключены, — доброжелательно сказал Володя. Прогулка под дождем, как видно, только взбодрила его.

Я вылез на бровку берега, помахал Володе, разворачивавшему моторку. Потом огляделся. Справа высилась пологая сопка, слева поблескивала черной водой болотистая речка. Терпко пахла трава. Крупные ромашки, белые и голубые, тянули свои букеты к самому лицу. Какие-то незнакомые цветы стояли прямо, как большие церковные свечи. Я сломил один цветок, с удовольствием понюхал. И сразу полегчало на душе. Будто очутился вдруг на вечерней московской улице и будто незнакомка, молодая и чистая, прошла мимо в мягком волнующем облачке тонких духов.

Первое, что мне предстояло, — найти тропу. Я помнил наставления пограничных начальников, что мне надо идти прямо по тропе, не сворачивая. Правда, тот человек, который мне это разъяснял, признался, что сам тут не бывал, но у меня не имелось других указаний, а я не считал нужным проявлять самодеятельность. Я не боялся потеряться: с детских лет усвоил, что на нашей границе ничего не теряется, что здесь не то что человек, а и зверь не пройдет и птица не пролетит незамеченными.

Но тропы все не было. Вокруг расстилалась трава и трава, высокая, по грудь, темно-зеленым клином уходила в распадок. Я рассудил, что тропу можно высмотреть, если взобраться на склон сопки. Полез напрямую, удивляясь столь бурной местной растительности. И неожиданно оказался на тропе. Опа походила на зеленое ущелье, по дну которого бежал ручей.

Через минуту я выбрался на более открытое место. Справа и слева на кустах краснели крупные ягоды шиповника. Грузди величиной с тарелку мочили в лужах рваные края своих шляп.

Тропа, извиваясь, вела все выше и выше. Порывами шумели на ветру дубы, березы, осины. На широких болотистых полянах стояли плотные копны кустов. Я протирал очки, все время заливаемые дождем, испуганно таращился на эти кусты, напоминавшие свернувшихся во сне неведомых зверей.

«Для полного комплекта впечатлений мне теперь не хватает только встречи с медведем, — подумал я. — А впрочем, при залитых дождем очках, как его узнать?..»

Вдруг я услышал звук. Не крик человека, не рев зверя, а именно ни на что не похожий звук. Будто кто-то провел железом о железо над самым ухом. Огляделся. Никого и ничего. А дождливая морось совсем уж затянула даль, и ноги стали по щиколотку тонуть в зыбкой черной почве.

«Если встречу медведя, — подумал я, — ударю его фотоаппаратом по носу. Зверя — главное, ошеломить. Ведь никто еще не бил медведя фотоаппаратом…»

«А если он не убежит?» — спросил я себя.

«Тогда я сам убегу. И все равно буду считать себя победителем. Убежать от медведя не так уж и стыдно».

«Есть еще третий вариант (какой-то бес решил, видно, доконать меня скепсисом): если ему не удастся от меня убежать. Тогда — худо. Что я с ним буду делать?..»

И тут я прямо-таки загорелся желанием иметь медвежью шкуру. Сидел бы дома и писал охотничьи рассказы, поставив ноги на шкуру не убитого мною медведя. Не я первый, не я последний…

Вдруг что то мягкое прыгнуло мне на плечо и закричало все тем же страшным металлическим голосом. Убей бог, не помню, как я его стряхнул. Помню только, что потом, вернувшись, разглядел в траве маленького зеленого лягушонка, продолжавшего сердито скрипеть.

Именно после этого я почувствовал как следует, до чего же теплая, прямо-таки душная нынче погода.

Медведя я не встретил, встретил пограничников.

— Руки вверх! — сказал один из них.

— Я свой… Корреспондент…

— Своих мы знаем.

Все было верно. Какой-такой корреспондент будет ходить один под дождем в глухом пограничном лесу? Корреспонденты заранее оповещают о себе и приезжают не иначе как с сопровождающими.

— На заставу мне и надо. Но руки-то хоть не заставляй поднимать, стыдно ведь.

— Идите, идите, тут стесняться некого.

Пограничник, с лычками младшего сержанта на погонах, был широкоплеч, широколиц, большерот — этакий богатырь со старой картинки. Только глаза у него были слишком уж спокойны для богатыря, и где-то в глубине их поблескивала уверенная лукавинка, словно нарушителей границы он встречал не реже, чем прохожих на городской улице.

— Ладно, опустите руки, — сказал он, — вода в рукава нальется.

Я был доволен тем, что меня нашли так быстро.

— Честное слово, корреспондент, — сказал я.

— Ну и ладно, — усмехнулся он, — Значит, вовремя прибыли. И добавил совсем по-другому, озорно — Война войной, а обед по распорядку…

Потом я узнал, что не зря верил в бдительность пограничников: о моем путешествии они знали с первого шага. Оказывается, когда я нюхал цветок на берегу, застава уже строилась, поднятая «в ружье». Когда я мечтал о медвежьей шкуре, другой зверь с поэтической кличкой Анчар нюхал след моих резиновых сапог. И еще оказалось, что мне крупно повезло: задержись я немного на дороге и не миновать бы мне встречи с этой «поэтической собачкой» с глазу на глаз. Я видел ее из окна заставы, когда начальник давал общий отбой. На морде собачки, как мне показалось, было прямо-таки нарисовано, что она страшно разочарована таким исходом дела и сгорает от нетерпения познакомиться со мной поближе.

На заставе все быстро выяснилось. Забрав мои документы, начальник заставы ушел куда-то, но вскоре вернулся и улыбнулся с порога:

— Милости просим. Не часто, а, можно сказать, совсем редко к нам заезжают московские гости. Так что же вас интересует?

Ох уж этот сакраментальный вопрос! Да меня все интересует на такой отдаленной заставе: и как они несут службу, и как живут, и как, обитая в такой отшельнической глуши, умудряются оставаться оптимистами…

— Оставайтесь, — предложил начальник, выслушав мои сбивчивые пожелания. — Пароход пусть себе плывет, а вы поживите у нас хоть недельку. На охоту сходим. Честное слово, не пожалеете.

Я и сам знал, что не пожалею. Знал, что на всю жизнь осталась бы эта «неделька» самым светлым воспоминанием. Но я был запрограммирован на дорогу. Журналисты знают, что это такое, когда ты, как стрела, которую уже выпустили из лука, не можешь остановиться, когда живешь, словно бы не принадлежа себе.

— Тогда начнем с обеда, — снова терпеливо выслушав меня, сказал начальник.

Но и это меня не устраивало. Обед — дело не быстрое. Не для того я добирался сюда, чтобы только и успеть, что пообедать. Потрачу время, а ведь пароход ждать не будет.

— Будет, — успокоил начальник. — Пока пароход доплывет да пока обогнет петлю, будет вечер. А вечером будет туман. И придется вашему «Батуми» становиться на якорь, ночевать возле нас…

Все-то они знали, пограничники, все-то предвидели.

— Но ведь надо предупредить капитана.

— Это наша забота…

За обедом, как известно, о делах не говорят, и я старался помалкивать. Но начальник нарушил эту традицию:

— Вы знаете, кто вас задержал, то есть э-э… обнаружил? — спросил он и положил на стол фотоплакат в половину газетного листа, напечатанный на отличной мелованной бумаге. Внизу мелким шрифтом указывался издатель — политический отдел войск Краснознаменного Дальневосточного пограничного округа, а вверху, под изображением красного комсомольского значка, было фото знакомого мне младшего сержанта и статья о нем. Заголовок гласил: «Вожак молодежи заставы».