Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 10)

— Ого, знаменитость! — удивился я.

— А вы читайте, читайте.

По привычке я глянул в конец текста и прочел, что за активную комсомольскую работу мой «крестник» награжден грамотой ЦК ВЛКСМ, что его грудь украшают все знаки солдатской доблести. Потом посмотрел начало и удивился еще больше: «крестник» оказался еще и тезкой — Рыбиным Николаем Ивановичем.

— Значит, судьба, — обрадовался я. — Вот с ним-то первым я и побеседую.

— Не судьба, — сказал начальник. — Рыбин сейчас в наряде.

— Тогда вы сами о нем расскажите.

— А может, пусть лучше его товарищи расскажут? Поговорите с пограничниками.

Так и порешили. После обеда я пошел по заставе с одним вопросом:

— Расскажите о младшем сержанте Рыбине.

— Хороший товарищ, всегда поможет, — сказал рядовой Тихонов.

— Я вот сержантскую школу окончил, а он младшим командиром стал без всякой школы. Это вам о чем-нибудь говорит? — сказал сержант Арбузов.

— Чуть свободная минута — сидит над книгами, учится, — сказал рядовой Исаков.

И тут выяснилось, что мой тезка к трудностям службы добровольно добавил себе еще трудности общеобразовательной учебы. Иногда это в войсках допускается: если пограничник отлично выполняет свои обязанности и если есть соответствующие условия, командование разрешает ему еще и учиться в школе, так сказать, без отрыва от службы, окончить десятый класс. Только сильные решаются на это, поскольку такое обучение не освобождает от тяжелой и очень напряженной пограничной службы. Николай Рыбин решился. Время от времени, в свои законные выходные дни, ездит в школу соседнего села, сдает экзамены по отдельным предметам.

А ефрейтор Казаков рассказал мне историю, которая позволила лучше понять особенности пограничной службы п природные условия этих мест.

Зимой было дело. Кряхтели деревья в лесу от сорокаградусного мороза. Звезды дрожали над скованным Амуром, а лупа куталась в шубу искристого тумана, словно так же, как и пограничники, одетые в тулупы, спасалась от свирепой стужи.

С вечера Николай Рыбин укладывал чемодан, собираясь в отпуск: утром он должен был уехать на станцию. Перед тем как лечь спать, вышел на крыльцо, посмотрел на луну и встревожился: все говорило о том, что идет пурга.

Проснулся он от стука за окном. Стучали ставни. Со двора доносился надрывный стон ветра.

«Ну, все, — подумал Николай, — заметет дороги». Оделся, вышел к дежурному по заставе и увидел торопливо собиравшихся куда-то своих связистов.

— Что случилось? — с беспокойством спросил он.

— Связь порвало…

— Я пойду, — решительно сказал Николай.

— Ты же в отпуске. Езжай, пока дорогу совсем не занесло. Без тебя управимся.

— Я пойду, — повторил он. И крикнул, уже натягивая полушубок. — Поеду, когда все исправим!..

Над Амуром неслась белая мгла. По времени стояло уже светлое утро, а в двадцати шагах ничего не было видно. Ветер нес по льду обломанные ветки деревьев. Младший сержант Рыбин, командир технического отделения, и ефрейтор Казаков, старший мастер по электроприборам, держась друг за друга, пробирались берегом реки, увертываясь от летящих веток. Боялись ступить на лед: бросит, понесет, не удержишься. Порой останавливались, оттирали друг другу быстро белевшие щеки.

Когда нашли обрыв, обрадовались так, будто все было уже позади. Хотя самое трудное еще только предстояло: для того чтобы ремонтировать линию связи, нужно было сиять рукавицы. Руки быстро застывали на обжигающем ветру, коченели. Пограничники отогревали руки за пазухой и снова гнули непослушные провода.

Вернувшись на заставу, припали к раскаленной печке, не задумываясь, что можно обжечься. Руки еще и не отошли, как снова случился обрыв на линии. И снова они нырнули в мутное марево летящего снега. Не потому, что не доверяли другим, просто знали, что навстречу трудностям первыми должны идти первые специалисты, которые все могут сделать и быстрее, и лучше…

— Потом у обоих кожа на руках слезала, так обморозились, — спокойно, как говорят о давно прошедшем и не заслуживающем особого внимания, сказал Казаков.

Все, что я узнавал о своем тезке и его товарищах, было, разумеется, весьма любопытно, но меня интересовало большее. Ведь речь шла о пограничной службе, а все мы с детских лет привыкли связывать с границей не одни только служебные будни. Однако по опыту общения с пограничниками я знал, что в наши дни схватки с нарушителями — дело весьма редкое. «Граница на замке» — это выражение привычно не только нам, но и тем, кто хотел бы видеть на границе обратное.

И все яге желание найти «изюминку», без которой, как мне казалось, и рассказ не рассказ, взяло верх.

— Неужели мой тезка так-таки и не видел ни одного нарушителя границы? — напрямую спросил я у начальника заставы.

— Не только видел, но и брал, — ответил он.

Это случилось прошлым летом. Николай первым заметил нарушителя, как полагается, сообщил на заставу и организовал преследование. Когда нарушитель понял, что ему не уйти, бросился на пограничника с палкой. Трудно сказать, на что он рассчитывал. Всего скорее просто был уверен, что советский пограничник не станет стрелять в безоружного, хоть в случае нападения он и имеет на это право. Николай стрелять не стал. Выбил палку из рук нарушителя и задержал его.

Вот и вся история. Маленькая. Но в ней проявились высокие боевые, моральные, личные качества младшего сержанта Рыбина и его товарищей…

А потом пришел со службы мой тезка, и я успел перехватить его на пороге, обменяться несколькими фразами.

Родился Рыбин в селе Рыбино Свердловской области. Сообщив мне об этом, Николай вроде бы горько усмехнулся:

— Что за жизнь? Никакого стимула.

Это было довольно необычное для пограничника заявление, и я попросил разъяснений.

— Посудите сами, — щурясь в усмешке, сказал он, — город Рыбинск уже есть и город Николаев, даже город Иваново. Так что, старайся не старайся, в мою честь ничего не назовут.

— Что же, — сказал я, принимая шутку, — надо жить так, чтобы убедить всех, будто эти города названы в вашу честь.

— Стараюсь.

— Получается?

— Мама, кажется, готова поверить.

— М-да, работы еще много.

— Много, — согласился он. Засмеялся и пошел в комнату оружия чистить мокрый автомат.

А я снова вспомнил о своем «Батуми» и забеспокоился. Как бы там ни было, а перед капитаном мне было неловко за эту затянувшуюся прогулку по берегу.

— Не волнуйтесь, — сказал начальник заставы. — Стоит ваш «Батуми» на якоре, туман пережидает. Вот поужинаем и доставим вас на пароход в Целости и сохранности.

— Поужинаем?

— Нельзя обижать наших женщин. Они уже стол накрыли.

Так я, как говорится, «под занавес» попал в женскую компанию. То есть вначале за столом были все офицеры заставы со своими женами. Но потом — такова уж особенность пограничной службы — офицеры один за другим ушли по каким-то своим совершенно неотложным и совершенно срочным делам. «На минуточку», — говорил каждый их них. И исчезал надолго.

Остались мы вчетвером, сидели за столом, тихо беседовали. Собственно, больше говорила самая пожилая из женщин — Аграфена Петровна, у которой «стаж» пограничной жизни исчислялся десятилетиями. Двух других женщин скорее можно было бы назвать ученицами в жизненных вопросах. Нина всего лишь год, как вышла замуж за офицера-пограничника, а семейный стаж Нади исчислялся неделями.

Я слушал, не перебивал. И прежде, бывая на отдаленных пограничных заставах, я интересовался не только трудностями службы да опасностями, подстерегающими пограничников, но и жизнью семей. Да простят мне москвички, но на заставах они всегда вспоминались мне донельзя избалованными. Я поражался оптимизму жен пограничников, лишенных не только городских или пусть даже сельских удобств, но зачастую и обычного женского общества. Поражался их умению улыбаться, когда трудно, когда ждать уже невмочь, и поддерживать вернувшихся с границы мужей, хотя самим очень нелегко. И каждый раз вспоминал, не знаю чью, но часто слышанную на заставах песню: «Низко кланяюсь вам, офицерские жены. В гарнизонах, на точках, вдали от Москвы непреклонен устав и суровы законы, по которым живете и служите вы…»

— Нет, девочки мои, легкой жизни на границе не бывает, — говорила Аграфена Петровна. — А счастье — это же совсем другое дело. Счастье не от легкой жизни зависит, а скорее как раз наоборот…

— Легкости мы не ждем, — сказала Нина, поправляя свои пышные белокурые волосы. — Обидно, что специальность пропадает.

— Ты кем будешь, когда учиться кончишь? Преподавательницей французского? Не горюй, школы везде есть. Если же когда попадете с мужем на совсем отдаленную заставу, то будешь пограничников учить французскому. Они до учебы охочие. Вот Наде труднее придется — механический техникум кончила. Но пожалуй, и Надя себе дело найдет, если захочет. Да ведь и по дому дел хватает. Дети пойдут…

— До этого еще далеко, — испуганно воскликнула Надя.

— Ничего не далеко. Сама без детей не захочешь. У меня вон их трое, девочек. Бывало, все к отцу в кабинет лезут. А ему некогда. Даст им по листу бумаги: «Сидите тихо, рисуйте». — «А что рисовать?» Он им и скажет первое, что в голову придет: «Рисуйте штурмовую полосу». Сидят, стараются. И смех, и грех!.. Любили на строевые занятия глядеть. Сядут рядком, спорят между собой, кто из пограничников лучше ходит… С детьми даже на самых глухих заставах скучать не приходится. Помню, приехала — лес кругом. Травы нехоженые. Тишина. Как-то возвращаюсь из леса, а в воротах заставы коза стоит. Дикая. Остановилась, гляжу на нее, а она на меня. Ну, опомнилась, кричу часовому. А коза непуганая, крика не любит. Прыг — и нет ее… Долго потом мне было радостно от этой встречи. Все думала: зачем коза на заставу приходила? Потом все мы увлеклись рыбалкой. В городе устраивают коллективные выходы в кино, в музеи, а мы — на рыбалку. И я, конечно, тоже, и дочки мои. Особенно Галка это полюбила. Встанет пи свет ни заря, глаза еще не открываются, а уже хвать за удочку и шагает одна к реке. А за ней котенок…