Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 24)
Но не прошло и месяца, как к этому «Вердену» подступила проломившаяся через непроходимые снега Народно-революционная армия…
Теперь эта дорога к сопке обозначена стрелками-указателями. Одна из них установлена прямо на шоссе: «Памятник музей Волочаевского боя». По указанной дороге шли и шли люди, петляли по косым тропам крутого склона, устремляясь туда, к вершине, где в просветах меж сосен виднелось белое здание музея.
Поднявшись вслед за всеми, я увидел, что это и не дом вроде, хотя и с окнами, а своеобразный пьедестал для огромной фигуры народноармейца, изображенного в порыве атаки с поднятой над головой винтовкой, прорывающегося через частокол столбов проволочных заграждений. Стены у этого здания-пьедестала необычные — пестрящие частыми выпуклостями, как будто сложенные из валунов, и, по замыслу архитекторов, как я понял, изображающие скалу, гору.
В пасмурной тишине музея стоял бюст главнокомандующего Народно-революционной армией В. К. Блюхера, лежало оружие, осколки снарядов. Люди не задерживались внутри здания — похоже было, что все всё знали о Волочаевских днях, — зато подолгу ходили по широкой площадке на вершине сопки, читали надписи на братской могиле: «Здесь покоятся… Вечная слава героям!..» И подолгу стояли над обрывами, смотрели в туманные дали, удивляясь, как это народноармейцам удалось подойти к сопке по белоснежной равнине под массированным огнем с высоты?!
…А шли они по пояс в снегу, при сорокаградусном морозе. Торопились, чтобы не дать врагу опомниться и подтянуть резервы из Приморья. Их на открытой равнине было меньше, чем белогвардейцев, сидевших в заранее приготовленных окопах, в утепленных. блиндажах. Но они шли, словно бы намереваясь опровергнуть азбуку войны, требующую от наступающих численного превосходства.
И не просто шли в лоб, а и предпринимали сложные маневры. Еще накануне группа войск ушла по бездорожью на юг, намереваясь выйти в тыл к белым, отрезать им путь к отступлению. Группа пробиралась без костров, питаясь мерзлым хлебом, ночуя в сугробах, и 10 февраля вышла к Амуру. В тот же день здесь, у Волочаевки, начался штурм главных укреплений белых. Целый день народноармейцы под огнем прорывались через глубокие снега к проволочным заграждениям и местами дошли и преодолели их, но к ночи вынуждены были отступить. Как вспоминал В. К. Блюхер, «в снегу, на морозе, полуголодные, после шести дней, проведенных под открытым небом, залегли наши цепи перед искусно устроенными заграждениями противника».
Прошел еще день в перестрелках и вылазках разведчиков. А в семь утра 12 февраля три выстрела и ракета с бронепоезда снова подняли бойцов в атаку. Свидетели этого последнего боя не могли потом найти примера ему в своих богатых биографиях. Командир 6-го стрелкового полка Захаров рассказывал, как люди лезли на колючую проволоку, ломая колья тяжестью своих тел. падая под ливнем пуль и осколков. К полудню все было кончено.
Через два дня народноармейцы входили в Хабаровск. «Приказываю, — писал Блюхер, — немедленно собрать тела всех тех, кто с беззаветной доблестью погиб в жестоком бою под Волочаевкой, и схоронить их в общей братской могиле на вершине горы Игонь-Корань и над этой могилой воздвигнуть достойный памятник».
Через шесть лет выполнение этого приказа было завершено.
С тех пор застывшие в камне и бронзе Волочаевские дни не меркнут для потомков, светят поистине как яркие маячные огни.
«ВЕЛИКИЕ, НО МАЛЫЕ»
«Анаа-анана», то есть давным-давно, как говорят эти люди, их было так много, что белые лебеди, пока летели над стойбищами, от дыма костров становились черными.
Внешне эти люди стройны и сухощавы. И удивительно сдержанны. Какие бы страсти ни бушевали вокруг, они никак не выдадут своего внутреннего волнения. Когда же обстоятельства требуют действия, все делают стремительно и точно.
Они могут проходить на лыжах по сто километров в день и в любую погоду спать под открытым небом, не простужаясь.
Они бесстрашно водят челнок по самым опасным речным стремнинам и охотятся с необыкновенным искусством.
У них удивительное обоняние: только по запаху находят зверя.
У них необыкновенная наблюдательность: могут рассказать все о человеке, прошедшем по лесу накануне.
Им чуждо стремление главенствовать друг над другом: в любом деле, без каких-либо дискуссий они подчиняются тому, кто это дело лучше знает. И в то же время у них чрезвычайно развито чувство почитания старших.
Понятие раздела земли для них так же непонятно, как если бы кто-то предложил делить воздух.
Они ничего друг от друга не прячут. Вор в их понимании все равно что урод, сумасшедший.
Они свободны от эгоизма: все, что попадает им в руки, поровну делят между собой и столько же отдают гостю, если он в это время оказывается в их доме. Если у кого-то нет еды, он идет к соседу и получает все, что ему надо.
Они приучают детей к труду с того дня, как ребенок встает на ноги. Поэтому даже дети умеют у них делать все…
«Да полно, — наверное, уже говорит читатель, — такие «сверхчеловеки» бывают только в фантастических да тех приключенческих книжках, где герои сплошь супермены».
Между тем, характеризуя этих людей, ничего я не выдумал, а лишь пересказал то, что известный писатель и путешественник Владимир Клавдиевич Арсеньев писал об одной из местных народностей — удэгейцах.
Есть все основания считать, что удэгейцы не уникальны, что подобными достоинствами в разной мере обладают все малые народности Дальнего Востока. Воспетый В. К. Арсеньевым Дерсу Узала был, кстати сказать, гольдом, а спутник другого писателя и путешественника, Григория Анисимовича Федосеева, автора широко известных книг «Тропою исследований» и «Смерть меня подождет», проводник Уликиткан — эвеном. «Его заслуги перед картой родного края неоценимы, — писал Федосеев об Уликиткане в 1964 году. — Многие названия хребтов, рек, урочищ даны на карте им, много он за свою жизнь открыл перевалов, проложил троп… Он был действительно великим следопытом, донес до нас опыт лесных кочевников — эвенков и житейскую мудрость своего народа. Мои спутники и я учились жить и любить природу у этого неграмотного старца. Шесть лет, проведенных вместе, для нас оказались большим университетом, самым памятным временем пашей жизни…»
Чем больше узнаешь об этих достоинствах малых народностей Дальнего Востока, тем чаще напрашивается сравнение их со столь же удивительным народом — североамериканскими индейцами. Возможно, именно это уловил Максим Горький, когда, прочитав произведения Арсеньева, сказал, что ему «…удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера…».
И все же думается, что эти народы еще ждут своего Фенимора Купера…
Вот эти восторженные свои соображения я изложил как-то ульчанке Эле, с которой познакомился в Хабаровском медицинском институте.
— Я всегда говорила, что это великие народы, — сказала она. И вздохнула: — Великие, но малые…
— А могло ведь их и совсем не быть.
— Могло, — согласилась она. — Наверное, именно поэтому так много наших парней и девушек хотят стать врачами…
До Октябрьской революции бичом малых народностей Дальнего Востока были болезни. Наряду с удивительными достоинствами, о которых говорилось выше, существовало у них немало предрассудков, которые порой ставили целые роды на грань полного вымирания. Одним из самых гибельных следствий этих предрассудков была антисанитария. А. П. Чехов, проезжавший через эти места в конце прошлого века, писал об аборигенах края, что они «никогда не умываются, так что даже этнографы затрудняются назвать настоящий цвет их лица, белье не моют, а меховая их одежда и обувь имеют такой вид, точно они содраны только что с дохлых собак».
Но во-первых, Чехов был врачом и, стало быть, человеком предвзятым в вопросах личной гигиены. Во-вторых, в этом деле люди, как и теперь, были отнюдь не одинаковы. А в-третьих, давайте-ка вспомним, сколько раз Фенимор Купер описывал индейца, направлявшегося в баню? Не вспоминается? И тем не менее индейцы в его романах более чем привлекательны душевной красотой, чистотой помыслов, преданностью и самоотверженностью, необыкновенной ловкостью и умением.
И о малых народностях Дальнего Востока можно сказать много поэтических слов, о их выкованных веками душевных
Жить в согласии с природой. Не в этом ли генеральная дорога всей человеческой истории? И не здесь ли корень главной потребности человека — жить в согласии друг с другом? И отдавать себе отчет, что для общечеловеческой культуры все важно — атомный реактор и идол острова Пасхи, радиотелескоп и простая наблюдательность охотника-следопыта, современное телевидение и потрясающие своей поэтичностью древние сказания?
Одним из непременных условий развитой цивилизации мы считаем умение эксплуатировать богатства природы. Но наступит время — и, похоже, оно не за горами, — когда наше существование будет зависеть и от нашего умения жить в согласии с природой.
Раздумывая над всем этим, снова и снова я вспоминаю о почти беспрецедентной самоотверженности русского народа. Западноевропейские страны и США взлетели над остальным миром на черных крыльях грабежа. Общеизвестно, что именно поэтому ныне существует такой колоссальный разрыв между развитыми и слаборазвитыми государствами. И что-то незаметно со стороны сильных серьезного стремления поставить на ноги тех, кого они грабили веками. Мало того, грабеж продолжается и поныне в разных формах, и в том числе в самых завуалированных и незаметных. Америка, например, потребляет сейчас в двадцать раз больше угля, чем Африка. По другим ископаемым, которые, как мы знаем, не безграничны на нашем едином для всех «космическом корабле», именуемом Землею, эта разница еще выше. Америка потребляет больше воды, больше воздуха. Потребляет не для того, чтобы делиться с другими переработанным продуктом.