Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 22)

В Хабаровске мне везло на женские компании. Но что было делать, если даже в таком вроде бы сугубо мужском учреждении, как Амурское пароходство, куда я попал на другой день, оказалось больше шестидесяти процентов женщин? Они занимают ведущее место во всех службах управления. Планирование перевозок, учет работы флота, организация связи и радионавигации, техническое снабжение, финансирование — все это в руках женщин. Есть даже женщины кадровики и диспетчеры. И получается, что мужчины работают, плавая от порта к порту, а женщины, сидя на берегу, ими управляют.

Однако женщины Амурского пароходства сумели доказать, что они при необходимости могут заменить мужчин и на воде. В годы войны ходил по Амуру буксир «Астрахань», на котором из тридцати шести членов команды было только трое мужчин — механик, боцман и старший рулевой. И, несмотря на трудности военного времени, женский экипаж не допустил ни одной аварии.

Но начальником пароходства оказался все же мужчина. Он рассказал, что пароходство — одно из крупнейших в стране, что длина обслуживаемых речных путей — девять тысяч километров, а если считать вместе с морскими дорогами, которыми тоже ходят амурские суда, то получится не меньше десяти с половиной тысяч. Теплоходы и пароходы возят лес, строительные материалы, но больше всего уголь — несколько миллионов тонн ежегодно. И миллионы пассажиров, местных и приезжих. Есть экскурсионные пассажирские теплоходы, есть и такие, которые пароходство не включает в число транспортных единиц, хотя и обслуживает их. Это — плавучие дома отдыха, принадлежащие некоторым крупным предприятиям. Они ходят как им заблагорассудится, причаливают где хотят и стоят сколько пожелают, пока отдыхающие не нарыбачатся и не накупаются вдоволь.

Потом начальник пароходства показал мне свое портовое хозяйство. Мы долго носились по Амуру на небольшом служебном катере на подводных крыльях. Убегали назад белые дома над зеленью прибрежных бульваров, частые трубы заводов и суда, суда, идущие навстречу, разгружающиеся у пристаней, стоящие на якорях посреди реки. Смотрел я на все это и вспоминал пророческие слова, вычитанные в книге, изданной еще в середине прошлого века: «Хабаровку должны мы отнести к числу лучших, красивейших мест по всему долгому течению Амура и готовы, пожалуй, признать за нею все выгоды и преимущества для того, чтобы селению этому со временем превратиться в город. Действительно, лучшего места для города выбрать трудно, и, вероятно, город и будет тут, если изменятся настоящие условия амурских заселений и если будущее Амура будет счастливее настоящего».

«Третьими воротами», после воздушных и железнодорожных, называют современные путеводители речной порт. Но река все-таки была первыми воротами. Если следовать хронологии, то вторыми воротами надо бы называть железнодорожный вокзал. И лишь третьими — аэропорт, несмотря на огромное, поистине первостепенное значение, которое приобрела авиация, поставившая эти отдаленные места чуть ли не рядышком со среднерусским Нечерноземьем.

Над темными водами Амура, над железнодорожным мостом низко, на взлете, прошел тяжелый Ту-114, заглушив шум наших двигателей и грохот поезда в железных решетках моста. Самолет сделал большой круг и скрылся за домами Хабаровска.

— На Москву пошел!

— На Москву! — вздохнул я, живо представив себя там, в мягком кресле, жующим холодную курицу обязательного воздушного «горячего завтрака». И затосковал. Подумать только, очутиться в Москве почти в этот самый час, что указывают часы на приборной доске катера!

Трехкилометровая ширь Амура простиралась перед нами огромным стального цвета полем. После мыслей о самолете она представилась мне полосой липкой бумаги, от которой не оторваться…

Каждый день, когда выпадала свободная минута, шел я на набережную, заговаривал с рыболовами, с людьми, просто так стоявшими у каменного парапета. И узнавал от них уйму интересного.

Говорят, что охотники — мастера рассказывать про разные чудеса. На Амурской набережной я убедился: рыболовы им не уступят. Мне рассказывали о соме, который ловил воробьев, и о щуке, охотившейся на уток. Как это происходило? Щуке схватить плавающую утку не трудно. А вот сому приходится, видимо, долго и терпеливо ждать, пока неосторожный воробей сядет на ветку поближе к воде.

Рассказывали о гигантской местной рыбе — калуге, весящей не меньше автомобиля «Жигули», о всяких востробрюшках, головешках, верхоглядах, змееголовах, о черных лещах, белых амурах, серебристых карасях и прочих диковинных рыбах…

Я принимал эти рассказы за рыбацкие байки. Но, как потом выяснил из книг, все было чистой правдой. Такой уж это край — полон чудес.

Есть, например, под Хабаровском леса, где грибов больше, чем деревьев. Много больше. Так что заядлому грибнику лучше туда не ходить: запестрит в глазах, закружится голова и, того гляди, пропадет страсть к любимой «третьей охоте».

Водится в местных реках ракушка с романтическим названием — крыловидная маргаритана, живущая двести лет. В ней находят жемчуг.

Растет в лесах мавзолейная сосна, розово-сиреневая кора которой словно бы исписана таинственными письменами. И будто тот, кто прочтет эти письмена, узнает все о людских судьбах. Растет и бархатное дерево, которое народная медицина использует при лечении туберкулеза.

Найдены древние плодоносящие сады, заложенные в этих северных краях тунгусами много сотен лет назад. Есть в Приамурье и много новых садов, где вызревают яблоки, груши, сливы, даже абрикосы и виноград.

На набережной мне рассказывали об уникальных обитателях Приамурья — свирепых диких котах и их робких родственниках — тиграх, о красных волках, гималайских медведях, уссурийских кабанах. И будто видели над Амуром большую черную птицу с красивым изломом крыльев, гостя тропических морей — фрегата, про которого натуралисты говорят, что он очень похож на первоптицу — птеродактиля. И будто именно здесь была поймана редчайшая на земле гигантская бабочка — оливковая пенелопа.

И о людях тоже рассказывали. Конечно же, о крупнейшем певце дальневосточной природы Владимире Клавдиевиче Арсеньеве и о местном поэте Петре Степановиче Комарове. Со вздохом вспоминали, как Арсеньев описывал былое обилие птиц: «Вереницы их то подымались кверху, то опускались вниз, и все разом, ближние и дальние, проектировались на фоне неба, в особенности внизу, около горизонта, который вследствие этого казался как бы затянутым паутиной». И другие его слова вспоминали, относящиеся уже к людям: «Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибался ли я?..» Читали стихи Комарова: «Край далекий — с лесами и сопками, с поздней жалобой птиц, — это ты разбудил голосами высокими сыновей золотые мечты»…

А однажды я встретил на набережной человека, рассказы которого готов был слушать час за часом.

Он и внешне был очень колоритен: белая рубашка, белая борода, черные очки на волевом лице этакого таежного волка.

— Писать будете? — сощурился он на меня. И вдруг спросил неожиданное: — А Лонгфелло вы любите?

— Лонгфелло? Как вам сказать?.. Люблю, конечно.

— А что знаете?

Пришлось напрячь память, вспомнить школьное:

— «Дай коры мне, о Береза!..»

— Ну ясно, — сказал он. И, к моей радости, больше допрашивать не стал. Принялся рассказывать, как он беседовал с приезжими американцами. — Я их, как вас, спрашиваю, а они — тык-мык — ничего не знают. Тогда я им наизусть: «Вы, которые, блуждая по околицам зеленым… забываетесь порою на запущенном погосте и читаете в раздумье на могильном камне надпись… прочитайте эти руны, эту песнь о Гайавате!»

Я всегда верил в великую способность поэзии объединять людей. И хоть не я ему, а он сам прочел мне изрядный кусок из удивительной поэмы, но после этого мы уже смогли поговорить как коллега с коллегой.

Детство его прошло в Крыму. Мать работала поварихой в крупнейших южнобережных санаториях. Там имелись богатые библиотеки. С них-то все и началось. Он зачитывался книгами знаменитых путешественников и натуралистов. В 1932 году по путевке комсомола поехал в Москву учиться и поступил во Всесоюзный институт пушного хозяйства.

— Ну, хорошо, — говорил он мне, — все хотят жить в благоустроенных квартирах, в обжитых районах. Но ведь кто-то должен был в этот ныне обжитый район прийти первым…

Его привлекала именно судьба первопроходца. И когда, еще до выпускных экзаменов, ему предложили участвовать в экспедиции по Дальнему Востоку, он согласился, даже не задумываясь о том, что сначала надо получить документы об окончании института.

В той экспедиции они шли по совершенно необжитым районам, давали названия ручьям и сопкам, выбирали места для будущих поселков. Чтобы имелись земли, пригодные для пашни, и река, и пастбища, и чтобы вообще было красиво.

— Много таких красивых мест, — говорил он. — Как-то вышли к урочищу Аланан и ахнули, увидев пологие увалы, поросшие веселым березняком. Вокруг лиственничники, угрюмые места, и вдруг — хорошие почвы, березняки. Да какие! Возьмите картину Левитана «Золотая осень» и списывайте, в точности будет… Или взять озеро Огорон в бассейне Зеи. Высокий берег, мачтовая лиственница, кустарники, ягодники, тучные земли. А какие дали!.. Потом я был кое-где: поселки стоят, дома хорошие, животноводческие фермы. Люди своими красивыми местами не нахвалятся. Спрашиваю: знают ли, кто для них нашел это место? Мало кто знает…