Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 20)

По сравнению с позавчерашним днем все вокруг изменилось. Не осталось и следа от гор, сжимавших реку, — Амур разлился, успокоился, словно отдыхая после прорыва через хребты Малого Хингана. Справа и слева простирались теперь низкие берега, и только перелески ломали монотонность необозримых равнин.

Солнце приоткрыло на мгновение красный глаз и словно бы снова зажмурилось, загороженное какой-то крохотной тучкой. И снова взблеснула раскаленная магма, начала быстро растекаться по горизонту, вздыматься пузырем, превращаться в гриб, приросший к темной земле все более растягивающейся огненной своей ногой. Но вот солнце оторвалось от земли, мигом втянуло ногу и повисло над горизонтом огромным малиновым шаром. И через всю необозримую гладь Амура прямо к форштевню нашей «невесты» словно бы раскатилась красная ковровая дорожка.

— Хорошо! — вздохнул капитан.

— Красота! — подтвердил я.

— Вот Фуюань пройдем, и оба берега будут наши, хоть туда причаливай в случае чего, хоть сюда.

Фуюань оказался довольно большим китайским поселком, разбросавшим дома-фанзы у подножия высокой сопки. Среди низких этих домов четко выделялись старые японские казармы, сложенные из красного кирпича. А над всем этим, на вершине горы, одиноко высился шпиль памятника советским воинам, погибшим при форсировании Амура и освобождении этих мест от японских захватчиков в 1945 году. Погибшим за то, чтобы китайскую землю отвоевать для китайцев.

Неподалеку от поселка, чуть ниже по течению, уткнулся в Амур заросший кустарником мысок, напоминающий носорога, пьющего воду.

За этим мыском ушла от Амура государственная граница к другой реке — Уссури, где мне пришлось когда-то лично видеть, как проявилась маоистская «благодарность» за наши жертвы во имя китайского народа, за нашу экономическую и всякую другую помощь Китаю в самое трудное для советских людей послевоенное время.

Оживленнее стало на Амуре. Проплыла навстречу самоходки вроде нашей, протопал речной трамвайчик, пролетела «Ракета».

А потом зачастили на правом берегу окраинные дома и заводы иного крупного на моем пути города, столицы Дальневосточья — Хабаровска.

В ГОРОДЕ УДАЧИ

Уголь, который мы везли, предназначался для Комсомольска-на-Амуре, и еще на подходе к Хабаровску капитан получил распоряжение из пароходства следовать в порт назначения без остановки.

— А как быть с корреспондентом? — спросил капитан, рассчитывая, как видно, смягчить таким «козырем» категорическое решение начальства.

— Корреспондента мы снимем, — ответили ему.

Четко работают речники. Когда потянулись каменные набережные центральной части Хабаровска, откуда ни возьмись, вылетел катерок и направился к нам.

На этот раз я решил соригинальничать и попросил высадить меня прямо на набережной. Катерок приткнулся к каменной лестнице, похожей на те, что на Неве в Ленинграде, и я взошел по ступеням с рюкзачком и портфельчиком, в котором были путеводители и мои дорожные блокноты. Постоял у бетонного парапета, теплого, прогретого солнцем, огляделся. С одной стороны набережная терялась вдали, с другой — упиралась в высокий зеленый утес. Вдоль нее тянулись заросли густого парка.

Я пошел по широкой аллее и вдруг увидел толпу людей с букетами цветов, спешивших мне навстречу. Пришлось остановиться от веселой мысли, что таких торжественных встреч в моей жизни еще не бывало. Но они, увы, прошли мимо. Я высмотрел самую очаровательную девушку и сказал ей, что я тоже приезжий. Она поняла, улыбнулась, оценив шутку.

— А мы не на вокзал, — сказала она. — Просто открывается городская выставка цветов.

— Где открывается?

— А вон павильон рядом.

Не отягощенный сувенирами, я пошел следом за людьми к большому стеклянному павильону, стоявшему тут же, в парке, и получил возможность воочию убедиться, что Хабаровск находится на широте Волгограда и Днепропетровска.

Выставка была настоящим, как говорят поэты, праздником цветов, отнюдь не охлажденным дыханием Севера. Здесь легко можно было забыться и подумать, что находишься где-нибудь у южных морей. От одних названий цветовых композиций кружится голова. «Звездочка», «Аппассионата», «Грезы», «Верность», «Осенний вальс…» Все было, как у А. Данте: «Я шел вперед, но всюду замедлялись мои шаги при взгляде на цветы».

Оказалось, что здесь состязались друг с другом в трудолюбии, чувстве меры и вкуса 17 промышленных предприятий, 30 школ и детских садов, 20 уличных домовых комитетов, сотни цветоводов-любителей. И если признать многочисленные утверждения знатоков, что увлечение цветами — признак поэтического настроении души, и если учесть, что подобные выставки устраиваются в Хабаровске ежегодно, то нетрудно было представить, насколько нежно хабаровчане любят свой город, свой край.

Я отправился в гостиницу «Дальний Восток» с уверенностью, что в такой день у меня все будет хорошо. И так оно и вышло. Я получил хороший номер, из окон которого за крышами домов открывался широкий простор Амура. Посидел, отдыхая в одиночестве. А затем, как это обычно бывало в новых для меня городах, пошел бродить по улицам.

Первое впечатление: Хабаровск уютный и чистый — так и хочется сказать — городок. Но он — городище, раскинувшийся по берегу Амура более чем на полсотни километров. Живет в нем свыше полумиллиона человек. Удивительно зеленые тенистые улицы переваливают с увала на увал. И с каждого открываются городские дали, то огороженные светлыми, окрашенными в солнечный желтый цвет кубиками домов, то упирающиеся в серые просторы Амура, то выстолбленные по горизонту частоколами заводских труб.

Самое примечательное и, пожалуй, самое людное место — Амурская набережная. Здесь расположена зона отдыха с парками, аттракционами, детскими площадками. Здесь же гордость хабаровчан — спорткомплекс, крупнейший на Дальнем Востоке. В любое время дня люди толпами стоят у каменных парапетов, у перил «Ласточкиного гнезда» на высоком утесе, смотрят на далекий горизонт, изогнувшийся горбами Хехцыра, на Амур, расцветающий всеми красками в лучах вечерней зари. Внизу коротко вскрикивают у дебаркадеров белые теплоходы. А вверху, над обрывом, над головами людей, сверкая металлическими гранями, вздымается в немой неподвижности нацеленная в небо гигантская миска телеантенны.

Эта телеантенна системы «Орбита» воспринимается здесь как оригинальное архитектурное дополнение, как украшение города. Может ли быть техническое устройство украшением? В Хабаровске я убедился — может. Впрочем, стала же неотъемлемой частью Москвы, ее украшением Останкинская телебашня.

Честное слово, если бы не пугающее сознание разницы в семь часовых поясов, легко можно было бы представить, что находишься где-то недалеко от Москвы — так все здесь легко и просто, ясно и понятно.

— А мы и есть недалеко, — серьезно разъяснил мне на набережной один «коренной пенсионер», как он назвал себя, не отрывая взгляда от поплавков.

Так я и бродил в тот день то по людной набережной, то по аллеям парка, переполняясь нежностью к этому городу, к его людям, вспоминая стихи дальневосточного поэта Петра Комарова: «Есть слово русское — хабар. У русских воинов сначала оно удачу означало…»

Вечером заполыхало небо над Амуром, раскидало по тучам яркие и сочные мазки заката, зажгло неподвижную воду. Люди завороженно смотрели на эту цветовую феерию. Даже рыболовы забыли о своих поплавках, засмотрелись на расцвеченную амурскую воду, на черный утес с силуэтом «Ласточкиного гнезда», на низкую кромку дальнего берега.

Вот кто-то не выдержал, полез купаться в перламутровый расплав реки. И словно раскидал краски. Потемнела вода, подернулись пеплом пурпурные полосы облаков, быстро перетекли в кирпичный цвет, потом в фиолетовый, наконец, в нежно-серый. И только тяжелая туча, спрятавшая солнце, долго еще полыхала неровными огненными кромками.

С горы, из темных высот парка, грянул оркестр. Затрещала моторка за дебаркадером. Зажглись фонари на набережной, и первая звезда нерешительно мигнула в небе. Начиналась ночь — время, когда я должен был идти в гостиницу, отчитываться за день перед своим дорожным блокнотом. Мне это было не трудно — сидеть допоздна. Ведь местная полночь — по московскому времени лишь пять часов дня. Я мог бы не спать всю ночь. Но каково было вставать утром?!

Весь следующий день я провел в обществе двух милых женщин, бывших работниц горисполкома, пенсионерок Татьяны Васильевы и Веры Ивановны, согласившихся показать мне город, знавших его, как говорится, не по книжкам.

Мы вызвали такси. Шофер, добродушный парень с темным скуластым лицом, узнав, что ехать нам, что называется, на все четыре стороны, оживился и тут же представился, протянув широченную крепкую ладонь:

— Будем знакомы. Иван.

— Кто вы по национальности? — спросил я, думая, что случаи послал мне аборигена, одного из тех, кто любит петь: «Такси хорошо, а олени лучше».

— Гуран, — ответил он.

— Разве есть такая национальность?

Оказалось, что такой национальности нет, но так на Дальнем Востоке называют забайкальцев и так, привыкнув, они сами себя называют.

Ездить по городу с экскурсоводами не то что в одиночку: узнаешь много такого, о чем не прочтешь ни в одном путеводителе. Мы начали с памятника Ерофею Павловичу Хабарову, высившегося возле железнодорожного вокзала.