Владимир Русо – Снежные хроники. Тайны имен (страница 3)
Потому что за дверью стояла тишина. Не обычная – лестничная, пыльная, пахнущая краской и чужими супами. А другая. Слишком ровная. Слишком пустая.
Домино вскочил.
И в этот раз даже Вера поняла: кот не хулиганит.
Кот предупреждает.
Вера постояла на пороге чуть дольше, чем следовало бы человеку, который не хочет выглядеть глупо.
– Ну? – спросил за её спиной Даня. – Там убийца, привидение или квитанция за квартиру?
– Хуже, – сказала Вера. – Никого.
Никого – это почему-то всегда хуже. С убийцей, привидением и даже квитанцией хоть примерно понятно, что делать. А с «никого» попробуй разберись.
Домино проскользнул у её ноги, остановился на пороге, выгнул шею и внимательно уставился в пустую лестницу. Потом фыркнул. Не трусливо – оскорблённо. Как будто кто-то явился к нему домой, нажал звонок и имел наглость испариться, не дождавшись аудиенции.
– Ладно, – сказал Вадим после короткой паузы, в которой все почему-то прислушивались не к звукам, а к их отсутствию. – Мне в школу.
– Всем в школу, – поправила Вера.
– Я имел в виду: мне – срочно в школу. А тебе – как получится.
– Очень смешно.
– Я серьёзен, как учебник физики.
И все начали собираться с той поспешной неразберихой, которая бывает только в больших детских компаниях: кто-то ищет шапку, которую держит в руке, кто-то вспоминает про тетрадь в тот момент, когда уже обулся, а кто-то – Натан, разумеется, – спрашивает, можно ли взять с собой увеличительное стекло на всякий случай.
– В школу? – удивилась Вера.
– А вдруг пригодится.
– Для чего?
– Для следствия.
Это звучало настолько серьёзно, что никто даже не стал спорить.
В школе всё сначала выглядело до обидного обыкновенно.
Гардероб пах мокрой одеждой и варежками, которые прожили трудную, но насыщенную жизнь. На первом этаже кто-то уже бегал, хотя бегать было нельзя, а на втором уже кричали, что бегать нельзя, хотя это ещё никогда никого не останавливало. Девочки у окна обсуждали что-то важное с тем выражением лиц, которое бывает только у людей, решающих судьбы мира на большой перемене. Мир, если его спросить, об этих судьбах обычно не знает, но это его проблемы.
Вера почти успокоилась.
Почти.
То есть ровно до того момента, как на литературе Маргарита Павловна начала перекличку.
Маргарита Павловна была из тех учительниц, которые помнили всё. Не только фамилии и имена, но и кто три месяца назад забыл дневник, кто врал про «собаку съела сочинение», хотя собаки у него отродясь не было, а кто однажды написал слово «потрясающе» через «а» и до сих пор, вероятно, внутренне стыдится. У такой женщины память была не просто памятью – службой внутренней безопасности.
Поэтому, когда она дошла до буквы «К», Вера даже не подняла головы. Она чертила в тетради крошечную корону над словом «Домино» и думала, что кот бы одобрил.
– Ва… – сказала Маргарита Павловна и замолчала.
В классе что-то дрогнуло. Не громко. Не заметно. Просто Вера вдруг поняла, что перестала слышать скрип соседней парты.
– Варя Котова? – произнесла учительница наконец.
Класс дружно повернул головы.
Вера моргнула.
– Я Вера, – сказала она.
Маргарита Павловна подняла глаза от журнала. Посмотрела на Веру так, будто увидела её впервые. Не враждебно, не сердито – просто с недоумением человека, которому внезапно подменили кусочек привычного мира.
– Да? – сказала она. – Странно.
И снова посмотрела в журнал.
Долго. Неприлично долго. С таким лицом, будто журнал ей тоже подменили, а новый написали на языке, который она когда-то знала в прошлой жизни, но очень неудачно забыла.
– Хм, – произнесла она. – Конечно. Вера.
И сделала пометку.
Что-то в этот момент произошло.
Ничего такого, что можно было бы ткнуть пальцем и сказать:
Нет. Просто на одно короткое мгновение собственное имя показалось Вере чужим.
Словно его кто-то только что примерял.
Как чужой свитер в раздевалке – на секунду натянул, покрутился перед зеркалом и, поморщившись, бросил обратно.
Вера так резко выпрямилась, что соседка по парте шепнула:
– Ты чего?
– Ничего.
Но «ничего» внутри уже не было. Там сидело мерзкое ощущение, будто кто-то только что открыл дверь в её комнату, заглянул, пересчитал вещи и тихо ушёл, ничего не тронув. Пока не тронув.
Маргарита Павловна продолжала перекличку как ни в чём не бывало. Уже на следующей фамилии голос у неё был обычный, даже немного раздражённый – как всегда, когда половина класса отсутствовала не телом, а умом.
А Вера сидела и смотрела на поля тетради.
Там было написано: Вера.
Она быстро провела ручкой ещё раз.
Вера.
Потом ещё.
Вера.
Пока имя снова не стало её. Хотя бы с виду.
На перемене она поймала Вадима у кабинета биологии.
Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел в телефон с таким выражением, какое бывает у людей, которые уже догадались, что новости плохие, но ещё надеются, что не им.
– У меня было странное, – сказала Вера без приветствия.
– У меня тоже, – ответил он так же.
Это было даже приятно. Не то чтобы приятно, конечно, – никто в здравом уме не радуется странностям. Но когда у тебя странность общая, она хотя бы перестаёт выглядеть как личное сумасшествие.
– Маргарита Павловна назвала меня Варей, – сказала Вера. – А потом смотрела в журнал, будто он её предал.
Вадим нахмурился.
– У меня на контрольной подпись исчезла.
– В смысле?