Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 83)
С подобными взглядами, – в каком бы вообще обществе мог Шаламов жить счастливо? Хуже того. Вот он, на пороге смерти, заключает свои воспоминания словами: «Для Бога у меня в моем сознании не было места. И я горжусь, что с 6 лет и до 60 я не прибегал к Его помощи, ни в Вологде, ни в Москве, ни на Крайнем Севере». Если человек борется с Богом – кому и как он вправе жаловаться на свои несчастья?.. Правда, сколько атеистов живет в нашем мире более или менее благополучно (они от наказания, своим чередом, не уйдут!). Но не потому ли Провидение послало Шаламову испытания, что он имел иное предназначение, от которого уклонился? Не для того ли было ему суждено пройти через ад на земле, чтобы одуматься и раскаяться? Но он не раскаялся…
У А. К. Толстого, в «Дон Жуане де Маранья», ангелы говорят о главном персонаже:
Но тот, искушаемый Сатаною, сбивается с предначертанного ему пути – и гибнет…
Судьба Шаламова – как бы вариация, в обстановке наших дней, на ту же тему.
Юность Иоанна (Шаховского)
Книга архиепископа Иоанна (Шаховского) «Биография юности» (Париж, ИМКА-Пресс, 1977) озаглавлена крайне неудачно. Биография есть «жизнеописание» (когда же кто сам пишет о себе, это уже «автобиография»), и так можно бы было выразиться только иди речь о некоей даме, получившей от родителей неуклюжее имя Юность, или еще об аллегорическом, одушевленном образе Юности, какие выводились в средневековых моралитэ и в ренессансных трактатах типа «Похвалы глупости». Здесь же следовало бы поставить: «Моя жизнь. Ч. I. Юность» или просто «Моя юность».
Автор начинает с тщательных вычислений момента своего рождения, и скорбит, что не в силах точно установить момента зачатия; а важно ли это? Далее он сообщает: «детство мое осталось в каком-то райском сиянии». Приводимые им подробности наводят, однако, на сомнения. Например: «Это было летом, я сидел в столовой (мне было лет 12) и с грязно насмешливым выражением рассматривал иллюстрации родовой жизни лошади». Или, когда ему подарили ружье: «И я стал убивать воробьев… Прицелившись, с замиранием сердца и страстью, я стрелял в эту, не ждавшую от меня ничего плохого, пичугу, и она сваливалась в снег». Видимо, аристократический ребенок проявлял далеко не райские наклонности…
Впрочем, какое же райское могло быть детство, отмеченное страшной трагедией! Мать героя бросила отца, ушла к любовнику, некоему Бернарду, добилась развода и вступила в новое супружество… Но Бернард, владевший поместьем, позже был ранен взбунтовавшимся крестьянином и скончался в кошмарных мучениях (чрезвычайно подробно нам описываемых). Его жена, с четырьмя детьми, вернулась тогда к прежнему мужу, и даже вновь оформила с тем церковный брак (вещь неслыханная!).
Сан-францисский святитель густо пересыпает текст повествования цитатами… из своих же стихотворений, напоминающих иногда творения незабвенного капитана Лебядкина:
Во время революции спасаясь от большевиков, юный Димитрий Шаховской вступает случайно в Добровольческую Армию. Но после первого же сражения, артистические нервы будущего поэта не выдержали. «Контуженный душевно и физически» (судя по рассказу скорее только душевно; так сказать, battle fatigue[413]), он покидает службу. И верно, на войне страшно; могут ранить, а то и убить. Хотя сколько таких же юношей, кадетов и гимназистов, с честью прошло сквозь суровые походы Белого движения!
Потом ему, его матери и сестрам удалось благополучно отбыть за границу; старый князь остался в России и умер с голоду. Кратковременное поступление во флот позволило Д. Шаховскому добраться до Италии. Касательно этого периода, он упоминает о каких-то своих интимных грехах, не определяя их яснее. Грехи бывают общечеловеческие и заурядные; и иные, жуткие, неудобосказуемые.
В Бельгии, где его мать держит в Брюсселе чайную «Самовар», князь посещает лувенский университет, ведет банальное существование в кругу золотой молодежи; в числе друзей он с гордостью называет В. Набокова, грядущего автора «Лолиты».
Используя некоего мецената, он, в 1924 году, в 22-летнем возрасте, принимается издавать литературный журнал «Благонамеренный». Он вращается среди правых и левых интеллигентов, но душа его влечется именно к левым, несмотря на предостережения пастыря доброго, о. Петра Извольского[414], пытавшегося его урезонить – и к каким левым! Таким, как Святополк-Мирский и Эфрон, вернувшиеся позже в Советскую Россию. Из них Эфрон прямо писал ему: «Вы-то сами несомненно наш».
Странными играми ума забавлялась тогда зарубежная русская элита! Вот как автор описывает свой визит к Мережковским в Грассе: «К их саду в это время подошла коза и за ней мальчик-пастух. Помню вдруг появившееся восторженное выражение на лице Дмитрия Сергеевича, ставшего глядеть на козу и совсем не замечавшего милого, скромного мальчика в очень бедной одежде… Но ребенок был и эстетически – ярче козы». На вкус и на цвет, товарища нет.
Внезапно Шаховского начинают преследовать мистические видения; допустим, и подлинные. Вопрос только: верно ли он их истолковал? Однажды, еще в миру, ему вдруг представилась огромная книга с надписью: «Книга книг соблазнов». Вскоре его духовник, епископ Вениамин (впоследствии тоже вернувшийся в СССР: хорош наставник!), велел ему стать монахом, и он послушался. Поехав на Афон постригаться, он встретил там духа зла, во образе инока (эпизод любопытный, но его неудобно тут воспроизвести из-за его неприличия). Поступив студентом в Богословский институт в Париже, он видит там сон: будто он входит в море, а навстречу ему летят ангелы, и грозно его останавливают.
Будущий архиепископ все это понял, как подтверждение духовного своего призвания. А не означали ли эти ниспосланные ему знамения обратного: указания ему не вступать в церковную ограду? Не секрет, сколько бурь и споров, соблазнов и искушений кипело в дальнейшем постоянно по сторонам пути, коим шествовал сиятельный чернец, сподобившийся постепенно и архиерейского сана. И посейчас нет единого мнения о многих сторонах его деятельности; лишь потомки сумеют изречь о них компетентное суждение.
Согласно семейной традиции (см. «Отражения» З. А. Шаховской), пол-книги заполнено письмами; но в данном случае, интересными: писатели и поэты обращались к редактору журнала, и потому высказывались о литературных проблемах.
Выделим особо наблюдение, брошенное в переписке известным писателем И. Ф. Наживиным: «Ваша пушкинская речь, после которой Ваша мать просила меня по дружбе уговорить Вас вступить на путь обычно-человеческого языка».
Профессиональное чутье Наживину тут не изменило: и впрямь, язык Иоанна Шаховского тяжел, часто неправилен и порою труден для понимания.
Стена непонимания
В изданной в Париже, в 1981 году, книге Странника – т. е. архиепископа сан-францисского Иоанна (Шаховского) – «Переписка с Кленовским» привлекает внимание один эпизод.
В письме от 2 декабря 1969 года, Кленовский делает своему корреспонденту горький и вполне заслуженный упрек (хотя и изложенный в самой мягкой форме), по поводу выступления того по американскому радио:
«Не утаю от Вас, дорогой Владыко, одного: и меня и жену чрезвычайно встревожило, что в своем слове обо мне Вы раскрыли мой псевдоним и дали даже, притом, мой адрес, то есть сделали то, что я тщательно скрываю от советского уха. Вы, наверное, знаете, что все эмигранты из России, по советским законам, считаются "изменниками родины", и им грозит наказание вплоть до смертной казни. Советские агенты во всем мире, всяческими способами доискиваются, где еще живут эти "преступники", дабы расправиться с ними, когда и если представится к тому возможность. Об этом недавно подробно сообщалось в двух номерах "Русской Мысли". Газета отметила и новую в этом отношении советскую хитрость: все находящиеся вне России бывшие советские подданные объявлены советским правительством "советскими гражданами, временно проживающими за рубежом"; и от правительств западноевропейских стран потребовано, чтобы и они считали их таковыми, с занесением этого в их паспорт. Иностранного подданства этих лиц Советы не признают. "Русская Мысль" сообщает, что это требование советского правительства многими правительствами западноевропейских стран послушно исполняется, особенно в Западной Германии, новое социал-демократическое правительство которой сейчас во всю заигрывает с СССР.
Какое реально значение это имеет, какую опасность представляет?
Дело в том, что по договору между державами-победительницами в последней войне, каждая из них имеет право интервенции в Западной Германии, если там, по ее мнению, возникает опасность возрождения нацизма. СССР уже неоднократно грозил Западной Германии такой интервенцией (повод найти легко!), и только позиция в этом вопросе США и Англии его от этого шага удерживает. Однако, ручаться, что интервенции никогда не будет – нельзя, стоит только измениться международной ситуации и равновесию сил. Поговаривают и о том, что и США, и Англия могут отказаться от дальнейшей защиты Западной Германии от СССР, и тогда у последней будут развязаны руки. Если СССР вторгнется в Западную Германию – все ее бывшие граждане, в ней проживающие, станут его добычей, и всех их выловят по готовым спискам до единого, для последующей расправы. Вот потому-то все эмигранты, живущие в Европе и особенно в Германии, всячески скрывают всякие о себе данные. Так приходилось и приходится поступать и мне; и до сегодняшнего дня мой литературный псевдоним ни в печати, ни в радио раскрыт не был. Теперь это произошло, и обоих нас чрезвычайно встревожило. Для оценки моих стихов, в частности, ведь совершенно неважно, как меня по-настоящему зовут, кто был мой отец, где я живу, и т. п. Что сделано, то сделано, тут уж ничего поправить нельзя, но очень, очень неприятно, что оно так произошло».