Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 82)
Другой пункт, наводящий на сомнения, это – умиление, с которым Панин говорит о своей встрече с Европой и особенно с Италией. Вполне понятно, что после СССР Запад ему предстал в розовом свете. И, конечно, у итальянского народа есть много хороших черт, включая и гостеприимство. Но как же Панин так-таки и не заметил, насколько Италия пропитана коммунизмом? Менее удивительно, что при первых контактах католическая Церковь ему показалась единой и дисциплинированной. Увы! И она, именно теперь, раздираема противоречиями…
Поживя несколько дольше в Европе, автор «Записок Сологдина», наверное, и сам убедится, как сильно распространена в европейских странах коммунистическая зараза, как глубоко она проникает и какой страшный вред приносит. Увидит он и многое другое и тогда сможет судить о происходящем в мире более объективно и более трезво.
Ф. Светов, «Опыт биографии» (Париж, 1985)
Благодаря симпатии, какую внушают личность и взгляды автора, известного нам своим превосходным романом «Отверзи ми двери» (Париж, 1978), его биография читается с увлечением, несмотря на несколько неожиданные у него серьезные дефекты в композиции (к сожалению, сильно растущие в последних разделах).
Рецензия на обложке указывает, что мы имеем дело с повествованием о постепенном прозрении писателя; определение страдает, однако, неточностью. Пережив в детстве расстрел отца, – видного историка и правоверного коммуниста, – и ссылку в концлагерь матери, Светов интуитивно, в душе, понял уже тогда сущность режима, а что он долго еще пытался себя уверить, что речь идет о недоразумении, что всему есть мол разумное объяснение, – тут мы сталкиваемся с психологической защитной реакцией, достаточно широко распространенной у советских граждан. И если он сам, сейчас, себя обвиняет и бичует за то, что лишь постепенно выработал в себе (и тем более, – стал выражать) антисоветские убеждения, то он к себе чрезмерно строг: такая эволюция, вполне нормально, требовала времени.
Хорошо то, что она у него никогда не принимала формы вражды к России или к русскому народу (хотя он и мог бы от них отмежеваться, в качестве еврея). Наоборот, он их глубоко полюбил, в чем ему помогли детские годы, проведенные, после краха семьи, в деревне и в глухой провинции.
Можно бы тут провести параллель с упоминаемым им Н. Коржавиным, который тоже всегда себя проявляет как российский патриот; с тою разницей, что Светов пошел гораздо дальше, приняв православие и целиком слившись с нашей нацией.
Сдается, не попади его отец под колеса чекистской мясорубки, и даже выдвинься в первые ряды номенклатуры, Светов, по внутренней логике своего характера, все равно пришел бы к антибольшевизму (может быть, в конфликте тогда с семьей); примеры чего мы не один найдем среди диссидентов.
Можно понять трудности мемуариста: речь идет о живых людях, да еще и в советских условиях. Все же, при чтении почти мучительны пробелы, которые то и дело встречаются. Светов был женат три раза. Если о первой жене, Люсе Давыдовой, очень рано и неожиданно умершей, мы узнаем сравнительно много подробностей, то о второй (с которой он прожил вместе больше 10 лет, а потом разошелся), автор нам не сообщает почти ничего; даже насчет ее имени мы остаемся в некотором сомнении. Зато о последней, Зое Крахмальниковой, мы имеем и внешний портрет, и образ внутренней жизни, так как она сыграла для его судьбы определяющую роль.
Другие знакомые, сослуживцы, начальники по работе обозначаются часто инициалами вроде Г. А. К., В. В. С. и т. п., от которых рябит в глазах.
Хотя рядом появляются лица, рисующиеся со всею яркостью и четкостью; например, отталкивающая фигура советской дамы, Галины Серебряковой, одной беседы с которой (а она была когда-то близким другом его отца) Светову хватило, чтобы навсегда отшатнуться: «Больше мы не виделись».
Или вот краткая история мужа его сестры: «Из семьи потомственных православных священников… 14-летним мальчиком убежал на войну – ту еще, германскую, был ранен, получил Георгиевский крест, в госпитале ему приносила конфеты императрица Александра Федоровна… вынырнул в родном селе… когда приехавший наводить порядок вооруженный отряд в красных бантах посадил в холодную старика-отца, а заодно и сына. Утром их повели расстреливать, и тут мужички, почитавшие отца, оказали ему последнюю услугу: вымолили сына… Командовал еврей в кожанке. Сын смотрел, а ночью, тайком, – было запрещено строжайше – принес домой изуродованное тело отца».
Удивляет порою странная поверхностность географических зарисовок, хотя самих по себе и красочных. Автор провел несколько лет на Сахалине, – но нигде ни слова о коренных местных жителях, гиляках. Подростком жил в Чебоксарах, – и только одна фраза о чувашах: про то, что его сестра ездила в командировки и «рассказывала чудеса про чувашские села, о людях, с которыми встречалась».
Особо отметим, что в предисловии Светов сообщает, что у него, кроме «Отверзи ми двери», написано еще три романа: «Офелия», «Мытарь и фарисей» и «Дети Иова». Почему же их не издают и не дают нам возможности с ними познакомиться, тогда как на Западе печатается ведь по-русски столько совершенно пустой и никчемной халтуры!
А Светов – подлинно талантливый писатель; и сейчас сидит у большевиков в тюрьме, что тем более должно бы привлекать к нему наше внимание и сочувствие.
Лишенный благодати
Раскрываешь книгу Варлама Шаламова[412] «Воскрешение лиственницы» (Париж, 1985) с сильным предубеждением в пользу автора, еще хуже измучившегося в советских концлагерях, чем А. И. Солженицын, и умершего вскоре по выходе оттуда.
К сожалению, сочувствие сильно ослабевает по мере чтения; хотя автор пишет живо и талантливо, и, конечно, у него в характере есть симпатичные черты.
Неприятна его, выступающая на каждой странице данной его автобиографии, враждебность к его отцу, который, однако, был видимо вполне порядочным, да и одаренным немалыми способностями, человеком; хорошим семьянином и прилежным работником.
В вину отцу Шаламов ставит, что он мол заел век его матери, своей жены (и тут – эдиповский комплекс! и как ярко выраженный…). Но речь только о том, что ей, при многочисленном семействе и умеренном доходе, приходилось долгие часы проводить на кухне и в хлопотах по хозяйству. А такова, увы, общая судьба большинства женщин по всему миру…
В остальном, Шаламов-старший был типичным левым интеллигентом своего времени, хотя и в священнической рясе. Многое можно ему простить, в силу ограниченности тогдашних представлений, всепроникающего в ту пору позитивизма и материализма.
Увы, в самом плохом, в политических заблуждениях, Варлам остался вполне сыном своего отца. А ему уж сие куда меньше извинительно, ибо он – наш современник…
Трудно без возмущения читать, как они оба, старый да малый, ликовали, с восторгом приветствуя февральскую революцию! «Ты должен запомнить этот день навсегда!» – сказал отец сыну. Ну и запомнили…
За февральской революцией быстро и неотвратимо последовала октябрьская, в результате которой о. Тихон Шаламов потерял получаемую им пенсию (он 12 лет проработал прежде миссионером на Алеутских островах), а затем оказался парией, и объектом преследований, и вся семья впала в горькую нищету. Как не подумать: «За что боролись, на то и напоролись!»
И уж совсем не к месту автор негодует на темную стихию, на крестьян, выменивавших у них на хлеб мебель и одежду. Кто как не «прогрессивная» интеллигенция завела массы в революцию? И будто крестьяне, в ближайшее время, не испили еще более ядовитой чаши разорения и истребления? Отец Шаламова, притом в эти годы ослепший, принял на себя еще и другой тяжелый грех (не принесший ему добра): энергичное участие в движении живоцерковников.
Сам Шаламов первоначально попал в концлагерь (где ему потом довелось провести большую часть жизни) за принадлежность к троцкистской оппозиции. Что же, он никому не вредил, кроме самого себя; да и можно сказать, что оно являлось полезным, поддерживать одних коммунистов против других. Однако, мы-то все тогда, рядовые подсоветские граждане, жертвы режима, а не служители ему, рассуждали, помню, так: «Пусть пауки в банке едят друг друга!» – и в их борьбу не желали вмешиваться.
Те, кого сажали вовсе зря, были, понятно, безвинными мучениками. Те, кто активно боролся с советской властью, и за это пострадал, – те были герои. Но деятели оппозиции… Вспомним типы троцкистов из «России в концлагере» И. Л. Солоневича. Жаль, допустим, и их. Но ведь мало ли было и есть людей, которые сами себя истязают!
Другое еще кидается в глаза. Шаламов решил смолоду все делать наперекор отцу, и произнес мысленно своеобразную Аннибалову клятву:
«Ты верил в Бога, – я в него верить не буду, давно не верю и никогда не научусь. Ты любишь общественную деятельность, я ею заниматься не буду, а если и буду, то совсем в другой форме… Ты хотел, чтобы я сделался общественным деятелем, я буду только опровергателем… Все будет делаться наоборот. И если ты сейчас хвалишься своим семейным счастьем, – то я буду агитировать за фалангу Фурье, где детей воспитывает государство, и ребенок не попадет в руки такого самодура как ты».