Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 79)
Особо неприятное впечатление оставляют приклеенные к «Воспоминаниям» описания поездок в СССР уже знакомой нам дочери А. Давыдова, под игривым названием «Мои красные крымские яблоки». Сия дама катается раз за разом в Советский Союз (с мужем; не вполне ясно, одним и тем же, или несколькими разными), где ее хорошо принимают и хорошо угощают (помогает, видимо, ее декабристское происхождение… а может быть, и другое еще?). Богатой туристке в стране победившего социализма неплохо; знание языка еще и облегчает приятное препровождение времени. Страдания народа, уничтожение культуры, чудовищность режима, – все это совершенно вне ее поля зрения, ее не интересует и не касается…
Стыдно читать. Больше всего стыдно за ее пожелание: «Если потом эту книгу издадут в СССР, я буду только рада». Будем надеяться, что данная позорная книга до подсоветского читателя не дойдет. Как никак, имена предков и папы и дочки, – Раевских, Ливенов, Давыдовых, Трубецких, – вписаны в историю России не только соучастием в разного рода тайных обществах (никак не делающим, разумеется, виновным чести…).
Е. Рачинская, «Калейдоскоп жизни» (Париж, 1990)
Основная часть изящно изданной книжки в 430 страниц – автобиографическая: отрывки из воспоминаний о жизни автора[408], ее семьи и отчасти предков. Почти у каждого из нас, волею судьбы, обычно достаточно бурной, достаточно нашлось бы что рассказать о виденном и испытанном… Но не всякий сумеет свои впечатления изложить живо и интересно, что Е. Рачинской неплохо удалось сделать.
По крайней мере, в той части, где она описывает факты, говорит о быте старой России (со вполне естественной ностальгией!), а затем (почти с не меньшей!) Харбина и русской эмиграции на Дальнем Востоке. Слабее, – ибо грешат поверхностностью, – ее наблюдения об Австралии и об Англии, где ей пришлось позже провести длительный срок. Когда же она переходит к попыткам беллетристического повествования, пытаясь придать своим очеркам форму новеллы, – качество их заметно снижается.
В смысле же сведений о литературной жизни русского Зарубежья в Китае, портретов тамошних поэтов и писателей, о природе этого края и об условиях существования там русской колонии, ее зарисовки представляют значительную ценность.
Отметим, среди прочего, убийственную характеристику, каковую она дает Н. Ильиной[409], репатриировавшейся в СССР, и там пользовавшейся дружбой и доверием Л. Чуковской и А. Ахматовой. Тем она, может быть, импонировала именно в качестве бывшей эмигрантки; но мы-то к таким старым эмигрантам, которые добровольно возвращались на советскую родину, особой симпатии не ощущаем.
Как и многие эмигранты, пережившие японскую оккупацию в Маньчжурии, Рачинская о японцах отзывается резко отрицательно; может статься, и не всегда справедливо.
Зато о приходе Красной Армии и о последующих ужасах рассказано здесь вполне справедливо, и потому страшно: «И вот на глазах у всего мира началась расправа над мирным русским населением Маньчжурии».
Увы! «Но что самое поразительное, союзники, договариваясь с Советами и поручая им – вероятно, в учете их географической близости к Маньчжоу-го – ликвидацию японской власти на территории этого марионеточного государства, ни на одну минуту не задумались над тем, что там проживают десятки тысяч русских, из которых многие активно боролись с большевиками, а также много молодежи, родившейся вне пределов Советского Союза, и политических эмигрантов, которым по всем обычаям и понятиям международного права следовало заранее обеспечить неприкосновенность и полную безопасность».
«Теперь», – грустно продолжает рассказчица, – «когда так хорошо известно, что творилось у союзников под самым носом и как легко ими было допущено вопиющее беззаконие, выдача Советам эмигрантов, белых казаков и их семей, а также бывших русских подданных, в то время уже граждан других государств, охрана которых была их прямым долгом, – все эти рассуждения кажутся смешными и наивными: что уже говорить о каких-то жалких тысячах никому не нужных людей, когда на расправу Сталину были отданы целые государства… Итак, мы неожиданно оказались в мышеловке».
Неприятно только то, что у автора ни слова не нашлось в защиту других выдаваемых – бывших подсоветских. О сих последних она вообще отзывается холодно и враждебно, даже и не пробуя различать между второю и третьею волнами. В ее глазах, жители СССР, все вкупе, суть некоторый второй сорт. Процитируем фразу, где старая эмиграция отчетливо им всем противопоставляется:
«Мир полон русскими австралийцами, русскими американцами, русскими канадцами и немцами – имя им легион – и все они внесли большой и драгоценный вклад в жизнь стран, где они нашли себе вторую родину, в то время как на их русской родине поднялось уже несколько поколений полуинтеллигентов, людей с узким, провинциальным кругозором, живущих вне мощного потока международной культуры, людей, бессмысленно упершихся в совершенно дискредитированное учение немецкого еврея, учение, претендующее на универсальность, но совершенно не подходившее к русским условиям жизни, и в конце концов позорно обанкротившееся на глазах всего мира!»
Такое голословное суждение вряд ли разумно. Впрочем, оно скорее всего родилось из контактов Рачинской с представителями новейшей эмиграции, с которыми ей вместе пришлось работать на лондонском радио, – а они, очевидно, принадлежали к весьма специальной категории людей.
Не лишены интереса приложенные к книге исторические очерки о Смольном институте и о Китайской Восточной железной дороге (в частности, например, о борьбе русских войск с хунхузами).
А. Николаев, «Так это было» (1982, printed in Germany)
Автор – сын священника, расстрелянного большевиками. Казалось бы, ненависть к советской власти должна быть у него в крови. Увы! опыт показывает, что часто происходит иначе; отрицание на почве разума и чувства справедливости прочнее, чем чисто эмоциональное. Как ни странно, Николаев впитал в себя как губка все коммунистические трафареты о судьбах России. Человек ограниченный и мало образованный, он, видимо, находил марксистскую логику неопровержимой, а факты даже и не пытался брать под сомнение.
Прежняя Россия, это для него – тирания жестоких царей, сплошная социальная несправедливость, эксплуатация народа капиталистами; октябрьская революция – выражение справедливого гнева масс… Ужасы коллективизации, чисток, концлагерей, по его схеме, очевидно, суть плод позднейших, более или менее случайных ошибок. Впрочем, он сии пункты читателям не объясняет; вероятно, до конца и не додумывает.
Немудрено, что личное его существование во время войны колебалось как листок, несомый ветром. Случайный плен, лагерь для военнопленных, служба в партизанском отряде… Последнее могло бы удивить; но тут он, в сущности, просто искал, как бы сохранить жизнь.
Захваченный снова в плен русскими антипартизанами, поставленный перед выбором, обратно в лагерь или в строй, он становится бойцом на стороне немцев, в одном из формирований еще до Власова, естественно сочувствующем власовскому движению с самого его начала и рвущемся влиться в будущее РОА.
Более удивительно, что его выдвигают на роль пропагандиста! Истинно, слепой вожатый для прозревающих… Опять же, если вдуматься, – дива нет. Чего немцы больше всего боялись, чего они решительно не хотели (по крайней мере, сознательные гитлеровцы), это – воскрешения подлинной, национальной России. Они колебались между антисталинской оппозицией и керенщиной. Отсюда и подсунутая ими Власову абсурдная программа феврализма. Люди как Николаев были для национал-социалистов сущий клад. И, судя по образцам его разговоров с добровольцами, данным в книге, он их доверие целиком и оправдал.
Переброшенный далее со своей частью на Запад, во Францию, он воспользовался случаем присоединиться к маки, и тем достиг своей основной цели, – остаться в живых; а, возможно, и кое-каких житейских благ достиг. Потом – 30 с лишком лет перерыва, до его появления в роли писателя. Перерыв изумительный: во всех начинаниях новой эмиграции после войны он никогда не участвовал и ничем себя не проявлял. Где он был, что делал, для нас остается загадкой.
Со временем, к коммунистическим трафаретам в идеологии Николаева прибавились и некоторые западные (самые худшие из них!): русские – от природы плохой, жестокий народ (испортили хороший коммунизм!). Россию надо расчленить. Такие сумбурные и нелепые представления, понятное дело, не приносили пользы в его работе пропагандистом РОА; да и в наши дни не могут никакой пользы публике принести.
Как всегда бывает, однако, кое-какие элементы правды в его спутанную автобиографию и в изложение плохо оформленных его мыслей все же проникли. Не сам ли он сказал (см. стр. 142), критикуя советскую пропаганду: «Когда немцы под Сталинградом, – Сталин может обещать и монархию». Вот, значит, чего бы народу-то хотелось! И не он ли замечает мимоходом (стр. 172): «На первых порах меня удивляло: как быстро осыпалась вся шелуха, наслоенная десятилетиями советской пропагандой в школе и всюду: фильмами, литературой, песнями». С людей, способных самостоятельно мыслить, осыпалась и совсем. К сожалению, сам Николаев принадлежит к числу тех, в ком эта пропаганда въелась до глубины души; он вдолбленный ему вздор пересмотреть и отринуть не сумел, да, наверное, уж никогда и не сумеет.