Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 78)
М. Васильчикова, «Берлинский дневник. 1940–1945» (Москва, 1994)
Дневник княжны Марии Илларионовны Васильчиковой, по семейной кличке Мисси, представляет собою, бесспорно, ценнейший документ эпохи. Не только она пережила в столице гитлеровского Рейха страшные бомбардировки союзников (о которых справедливо замечает, что те, кто их видел, их никогда не забудут), но и была тесно причастна к заговору Штауффенберга, о каковом сообщает любопытные и порою раздирающие подробности.
Положим, она не стала свидетельницей падения Берлина, переместясь к тому времени в Австрию; но и того, что она рассказывает, довольно, чтобы дать современникам и сохранить для потомков яркую картину событий Второй мировой войны, наблюдаемых в германском тылу.
Русская аристократка, перевезенная еще ребенком в Литву, жившая затем во Франции и в Германии, она принадлежала к космополитическому слою высшего дворянства и легко входила в тот же слой в различных странах, где обитала. В Германии она была своею в кругах высших родов государства, тесно соприкасалась с царственными фамилиями Гогенцоллернов и Виттельсбахов.
Тем интереснее ее записки, что именно этот класс поставлял наиболее убежденных и решительных противников национал-социалистического режима. Достаточно назвать несколько имен ее ближайших друзей и знакомых, участников попытки отстранения Гитлера: Г. фон Бисмарк[403], А. фон Тротт[404], граф фон Хелльдорф[405], не говоря уж о более отдаленно причастном к делу графе фон дер Шуленбурге[406].
Ее повествование всюду живо и увлекательно; хотя, как ни странно, мы имеем дело с переводом с первоначального текста по-английски, отредактированного братом автора Г. Васильчиковым. Этот факт отражает крайнюю англофилию княжны, хотя в основном и остававшейся глубоко русским человеком.
Когда подумаешь о не совсем красивой роли Англии после войны, вспомнишь Лиенц и выдачи новой эмиграции, нельзя не удивиться. Тем более учитывая те свирепые налеты на Германию, с массовым уничтожением мирного населения, свидетельницей которых Васильчикова оказалась. Жестокости, впрочем, бесполезные, как комментирует ее брат в примечаниях: сломить дух жителей Германии все равно не удалось, а такие акты как уничтожение Дрездена со всеми его художественными сокровищами (и где погибло больше народу, чем при разрушении Хирошимы) останутся навсегда позорным пятном на имени Великобритании.
Книга дает в высшей степени интересные подробности быта той поры, к которой относится, настроений, пожеланий, иллюзий. Несколько удивляет, что ни словом не упоминается о Власовском движении, и разве что несколькими словами об остовцах. В этом отношении, мать Мисси оказалась более на высоте: используя свои международные связи, она добилась от Америки (в тот момент еще нейтральной) отправки больших пожертвований, продуктами и одеждой для советских военнопленных. Акция была сорвана в последний момент запретом Гитлера.
Неутомимая княгиня устроила, чтобы собранные запасы были тогда направлены в финляндские лагеря для пленных, на что маршал Маннергейм охотно согласился. Но, конечно, пленные там куда меньше нуждались в помощи; их положение никогда не было столь катастрофичным как у тех, кто попал в руки к немцам.
К несчастью, хотя язык перевода в целом не плох, транскрипции иностранных имен даны со всеми ужасами нынешних советских причуд: Ханс и Хайнц, вместо Ганс и Гейнц и даже почему-то Паул Меттерних (имя мужа сестры автора дневника), хотя в основном немецкие имена приводятся в нормальной форме: Альберт, Вольф, Пауль и т. д. В этих англицизмах Мисси без сомнения неповинна; они суть результаты теперешней американо-мании постсоветской России.
А. Давыдов, «Воспоминания» (Париж, 1982)
Раскрываешь книгу с доверием и симпатией; казалось бы – записки русского аристократа, белого эмигранта[407]. И, на первой же странице текста, в предисловии дочери, подготовившей посмертное издание этих мемуаров, так и обжигает восторженное упоминание о Кюстине (худшем враге России! гнусном развратнике-извращенце, кому под конец закрылись двери парижских салонов…), а потом – ее сожаление, что декабристам не удалось в свое время восторжествовать (то есть, что крах нашей родины не произошел еще полтораста лет тому назад…). Ну да это дочь (с которой мы еще встретимся дальше); отец-то, может статься, и не при чем?
Увы! Всюду, непрестанно он выражает гордость своими декабристскими предками, о тех же, которые честно служили трону и отечеству, упоминает мельком и холодно; а уж о тех, кто всерьез защищал дело монархии, – со злобой, как о реакционерах и мракобесах. Он и родную мать не щадит: «Я понимаю, что для женщины, воспитанной в духе истинного монархизма, заговор декабристов ничем не мог быть оправдан, и мой прадед в ее глазах был лишь государственным преступником, нарушившим данную им присягу». Ну, конечно, а как же иначе?!
Оговоримся, что благородных побуждений и идеальных порывов мы у декабристов не отрицаем; но беспочвенность их планов так уж ясна! Победи они, – Россия бы оказалась ввергнутой в пугачевщину, в страшную, кровавую резню, в которой ее только расцветавшая в тот момент культура безвозвратно бы погибла, а может быть и государство ее бы распалось (не говоря уж о невозможности дальнейшего ее расширения). Отметим, что неизбежность тогда социальной революции тем более ясна, что аграрная программа декабристов сводилась к освобождению крестьян не с землею (как позже сделало правительство), а без земли, на западный образец, превращая их в сельскохозяйственный пролетариат. Впрочем, если часть заговорщиков была прекраснодушными мечтателями, то другие, как Пестель, являлись поистине прямым воплощением духа зла, людьми бессовестными и безжалостными.
Нам, жившим в СССР, так привычен (и так опротивел!) канон восхваления бунтовщиков 1825 года, что нас всем этим не удивишь. Но сколь тягостно встречать тот же глупый, ложный трафарет на Западе, – да еще под пером российского беженца!..
Не очень честно, Давыдов зачисляет в декабристы и Пушкина, в зрелые годы сурово осуждавшего заговорщиков, рассеявшихся от двух-трех залпов картечи. Между прочим, жаль, что среди обильных портретов, в книге не дано таковых Аглаи Давыдовой, урожденной де Граммон, которой Пушкин писал язвительные стихи, и, в особенности, ее дочери, которой он посвятил дивные, нежные строки, похожие на заклинание или, еще скорее, благословение:
(Грустно, что пожелание его не сбылось; судьба его юной приятельницы сложилась неудачно, и она кончила дни жизни в католическом монастыре).
Но вернемся к «Воспоминаниям». Отрицательное отношение к монархистам и правым в целом определяет враждебность автора к его родне со стороны матери, светлейшей княжны Ливен, и даже ко всему балтийскому дворянству, рисуемому им как стадо вырожденцев. Хотя тут же он признает (однако, относя это преимущественно к тем курляндским помещикам, кто вступал на государственную службу и переселялся в собственно Россию): «Большинство из них были благородными, честными людьми и прекрасными товарищами».
Трудно понять, какие упреки А. Давыдов имеет предъявить старой России, и за что ее так не любит? Социальное неравенство, и пр., и т. д.? Но он сам, в сфере личного опыта, в той, которую знал, посещая свои поместья, свидетельствует: «3а 25 лет, что я знал Каменку и Юрчиху, я мог наблюдать, как росли культура и благоденствие этого края… в селах появились превосходные школьные здания… дороги превращались в мощеные плоскими гранитными камнями шоссе, по которым проезжали автомобили… Параллельно с развитием помещичьего хозяйства росло и благосостояние крестьянства… Что же касается украинских крестьян, то, несмотря на их малоземелье, среди них было мало бедноты».
Невразумительны и – плохо объясненные мемуаристом, – негодования его против традиционного, религиозного воспитания в страхе Божьем и в сознании долга. Еще же менее – его недовольство, что в годы его молодости в России не практиковались сексуальное просвещение и широкая половая свобода. Мало кто из его современников подобную неудовлетворенность испытывал или, по крайней мере, выражал в печати. Мы же, смотря на происходящее сейчас, и вовсе уж его чувства не понимаем и не разделяем. Не видно, чтобы модерный прогресс в этой области приносил людям счастье…
О своей служебной карьере Давыдов рассказывает кратко и скупо (кроме как о своей неудачной попытке включиться в революцию и организовать в своем имении Саблы, в Крыму, колхоз).
Более значительным, чем все остальное, для проникновения во внутренний мир Давыдова и в двигавшие его действиями мотивы, представляется глава: «Мировой кризис и вольные каменщики». Тут он заботливо оговаривает, что не станет раскрывать тайны масонства профанскому миру (sic); но все же немало любопытного выбалтывает. Обратим внимание на следующие строки:
«Для масонства человек есть грубый, необделанный камень… Обработка этих камней и есть масонское посвящение… Масон преследует далекую цель построения идеального человеческого общества… Нельзя с точностью установить, кому принадлежит авторство формулы "Свобода, Равенство и Братство". Взяли ли эту формулу деятели Французской Революции у французского масонства, к которому многие из них принадлежали, или это масонство переняло ее от Революции… Так или иначе… она носит определенный масонский характер». Страшные тайны скрыты за сиими речами! Спасибо автору, что хоть слегка приподнял перед нами завесу, показывая, кто и что с нами делает….