Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 40)

Так что, в отличие от подлинной преисподней, к земному аду все же нельзя до конца применить слова создателя «Божественной Комедии»: Lasciate ogni speranza voi ch’entrale[226].

«Современник» (Торонто), рубрика «Библиография», 1979, № 41, с. 227–228.

Виолетта Иверни, «Стихи» (Париж, 1976)

Эти «Стихи» – весьма талантливые стихи – утонули в странном молчании зарубежной критики, захлебывающейся, однако, от восторга по адресу другой, куда менее одаренной, поэтессы, из новейшей эмиграции. При попытке анализа творчества Виолетты Иверни[227] мы наталкиваемся на один важный к нему ключ, объясняющий в значительной степени ее недостатки, отчасти и достоинства и, очень возможно, предопределивший ее относительный (впрочем, незаслуженный и крайне несправедливый) неуспех.

Одно из ее стихотворений – «Береза», посвящено Марине Цветаевой. И, действительно, у нее ярко ощущается если не подражание Цветаевой, то, по меньшей мере, влияние Цветаевой.

Притом, к сожалению, в первую очередь Цветаевой поздней поры, когда та, отступившись от пленительной ясности своей первоначальной манеры, писала темно и причудливо, эллиптическими, не всегда вразумительными строфами.

Несомненно, голос Марины, замечательной, недопонятой и недооцененной публикой, в очень удачной имитации, слышим мы в «Березе»:

Тень лежит, как ладошка узкая. Что же, русая, что же, русская — Руси сужена, Русью сажена, Русью сожжена.

Но еще явственнее звучит ее же вдохновенное косноязычие в «Медее»:

Бесстрашный Язон, Уже от наяды? Так спать не резон Во имя Паллады — Налейте вина!

Но Иверни гораздо сильнее там, где более своеобразна и говорит про то, что увидено ее глазом и подлинно близко ее сердцу, как, например, в чудесных строках, посвященных Новгороду:

В Ильмене Отраженный до плеч, Именем Сливший вече и меч, Кованый Цок подков и оков, — Новгород, Наважденье веков.

Или:

Как круглы купола, И как на холмы похожи, Как похожи холмы На храмы, вросшие в землю: Словно тихие кони, Которых кто-то стреножил, Полнокружья холмов и храмов Волхову внемлют.

Вообще, умение воссоздавать историю, воскрешать несколькими штрихами атмосферу прошлого и рисовать одушевленный былым пейзаж определенно составляют характерную черту автора; лишнее тому подтверждение – ее «Крепость Вальга», о меченосцах недоброй памяти, начинающаяся:

Кладка не тронута, Камни не выцвели. В надписях пепельная стена. Сюда входили тевтонские рыцари Цвета мести и чугуна,

И кончающаяся:

Но предки истлели, Пали потомки. Лишь скорбного, бледного моря волна Брезгливо швыряет на берег обломки Цвета мести и чугуна.

Еще лучше ее «Петербург»:

Я видела сиянье куполов — Простор был колокольным звоном болен, Но зов твоих молчащих колоколен Пронзительнее всех колоколов.

Россия Виолеты Иверни – северная и западная, колыбель Руси и ее потом окно в Европу, с угрюмым очарованием финно-славянской природы; та Россия, которую воспел Тютчев («Край родной долготерпенья, Край ты русского народа»). Но кое-чем рисуемая ею страна глухих лесов и холодных необъятных озер заставляет скорее вспомнить слова Баратынского о Финляндии:

Суровый край! Его красам Пугаяся дивятся взоры.

Есть нечто колдовское и жутковатое в ее описании ночной чащи:

Была подтеком мертвенно-багряным Даль облита. Злой ветер гнал по небу оловянный Луны пятак.

Это – та Россия, где прошли мои детство и юность, которая моей душе всею роднее. Так что я не могу не чувствовать признательности к стихотворцу, магией искусства переносящему читателя хотя бы на миг, – если употребить фразу Мицкевича: «К тем полям, к тем холмам зеленым…»

«Современник» (Торонто), рубрика «Библиография», 978, № 39–40, с. 245–247.

Г. Андреев, «Горькие воды»

Книга Г. Андреева[228] под этим заглавием делится на две половины, из которых нам более удачной показалась первая, биографическая, описывающая жизнь автора в СССР в годы перед войной и во время войны.