Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 168)
Такое же происходит и с нынешним испанским королем. Он, конечно, Иоанн-Карл, а не Хуан-Карлос, хотя и вообще-то ни к чему бы это двойное имя, каких у его предшественников не водилось (то есть у них порою имелась целая гроздь имен, согласно обычаям католической Церкви; но лишь одно бывало официальным). Впрочем, это, вероятно, вызвано некоторой затруднительностью в нумерации; следовало бы давать ему титул Иоанна I или Карла V, что вызвало бы стеснительные исторические аналогии.
Сходно обстоит дело и с именами цариц, королев и принцесс. Анна должна везде оставаться Анной: Анна Русская (Ярославна), Анна Австрийская во Франции, Анна Бретанская (которая, хотя и числилась герцогиней, но являлась вполне суверенной правительницей). Поэтому чудовищно писать принцесса Энн; скверно, разумеется, и Маргарет, вместо Маргарита.
Отметим, что разбираемое нами новшество касается только русской печати; иностранцы-то пишут и выговаривают, в основном, согласно своим прежним нормам. Однако, в этикете теперь даже и французские газеты сбиваются (вопреки долгой и разработанной традиции) и ставят, скажем, София Испанская; а правильно было бы София Греческая, королева Испании (или королева испанская).
Где корни этих переделок и нововведений в русском словоупотреблении, легко догадаться. Для известных левых кругов, вместе с большевиками, представляется крайне важным выразить и вкоренить в массах презрение и пренебрежение к монархам, не только живым, но и мертвым, действовавшим в далекие эпохи; это есть часть их борьбы против самого принципа монархии, им ненавистного и втайне страшного, и который им хочется во что бы то ни стало как можно сильнее дискредитировать.
Жаль, однако, что этот довольно дешевый трюк оказывается на практике вполне эффективным: из левеньких газеток он перекочевывает в более солидные печатные органы, в том числе и правого направления. А там – привычка есть вторая натура; и мы, не сознавая того, будем услужливо следовать подсказке наших врагов.
Падение культуры языка
В своей очень хорошей статье о Провансе, Л. Врангель употребляет, говоря о римской эпохе, наравне с правильными формами латинских имен, – Клавдий, Мессий, Виргилий, Марий, – другие, вряд ли допустимые с точки зрения русского языка, как Корнелиус Галлус, Фульбиус, Секстиус, Гнифо. Это создает странный и необоснованный разнобой, тогда как в России существует на этот счет очень старая и весьма почтенная традиция, продолжающая соблюдаться и в СССР, в силу которой испокон веков пишут: Понтий Пилат, Нерон, Публий Овидий Назон и т. д. Нет причин от нее отказываться.
Не стоило бы придираться к мелочи, которую можно расценивать как индивидуальный каприз, или на худой конец как небрежность автора. Но, к несчастью, подобное обхождение с именами и названиями начинает входить в эмиграции во всеобщий обиход. Так, некоторое время назад другой автор «Русской Мысли» не только писал «Марцеллус» вместо «Марцелл», не даже и «Корвинус», имея в виду венгерского короля Матвея (или Матиаса) Корвина, имя которого хорошо известно русской исторической литературе.
Так обстоит дело с латинскими именами. С греческими еще хуже. Что до имен и географических названий из современных иностранных языков, русские эмигрантские газеты, почти без исключения, преподносят их читателю в изуродованной – нередко до полной неузнаваемости – форме, притом совершенно расходящейся с традиционно принятой в России системой.
Во время событий в Венгрии Имре Надь[729] фигурировал в эмигрантских газетах то как Наги, то как Нажи, то как Наджи. Венесуэльский президент Хименес[730] в некоторых печатных органах превращался в Джиминеса. Французский политический персонаж Дид в Америке делался Дидесом. Но это еще не столь возмутительно и нелепо, как искажение названий городов и областей, знакомых всякому грамотному русскому человеку по школьному курсу географии, входящих в повседневное употребление и являющихся элементом национальной традиции. Недопустимо писать чудовищное «Тексэс» вместо Техас, поскольку «техасские ковбои» стало давным-давно в русском языке ходким нарицательным выражением; еще глупее выдумывать «Вирджинию», когда трудно было бы изгнать из русской литературы упоминание о «виргинском табаке». Что до комического «Хайдельберг» вместо Гейдельберг, то это конечно есть плод попыток показать свою ученость, – выдающий наоборот малограмотность изобретателя.
Это падение языковой культуры уживается, и может быть не случайно, с падением культуры вообще. Разные бывают журналисты, и различна их степень образования. Но все же, когда в одной русской газете из номера в номер в политическом обзоре путают Британскую Гвиану с «Британской Гвинеей» и республику Гаити с островом Таити, делается уже не грустно, и не смешно, а просто жутко.
Орфография тоже оставляет жалеть лучшего. Позволим себе отметить в то же статье о Провансе упоминание о «графах де Гриньан». По законам русского правописания после мягкого знака может стоять только я, но никак не а; поэтому всегда писали и пишут: коньяк, Арманьяк, д’Артаньян. Но в эмигрантских печатных органах встречаешь (в иностранных именах) даже мягкий знак после гласных (Боьэ, чтобы передать (Boyer)…
Ставишь себе вопрос, не лучше ли бы было вместо бесплодных споров о новой или старой орфографии и протестов против всякого слова, производящего впечатление новизны (хотя иной раз на деле вовсе и не нового в русском языке), навести хоть немного порядку хотя бы только в языке эмигрантской прессы, так чтобы изгнать из нее все эти кошмарные «Тексасы» и «Джемейки», «фармы» и «фармеров», и тем боле всяких мифических «Корвинусов» и «Джиминесов»?
Изменения и нововведения в языке неизбежны, пока он живет, и часто полезны. Но ведь здесь мы имеем дело с другим: просто с искажением языка, с торжествующей неграмотностью, с незнанием литературной нормы и нежеланием ее знать; и это отягощается еще тем, что такое написание имен и названий чревато легко возможными недоразумениями.
Между тем, все это безобразие только и мыслимо в силу равнодушия публики: если бы протестовала, то легко могла бы заставить журналистов писать правильнее, а редакторов – тщательнее их исправлять. И это была бы вполне реальная заслуга перед русским языком.
В заключение позволю себе вернуться к моей полемике о И. Херасковым, и признаться, что мой почтенный оппонент поверг меня в полную растерянность. Он, очевидно, чувствует в русском языке такие оттенки, которых я, тоже русский, и даже лингвист по образованию, решительно не могу ощутить (и в существовании которых, по правде сказать, несколько сомневаюсь). По мнению И. Хераскова можно выкупаться в ванне, но ни в коем случае нельзя сказать, что купался. Почему же? А я – mea culpa – всю жизнь так и говорил…
Не вижу и почему по-французски нельзя сказать: «Je me sols baigné», поскольку Ларусс говорит прямо, что on se baigne dans une baignoire. Но в западных языках, бесспорно, очень распространено выражение «принимать ванну», которое в русском языке никогда не выходило за пределы узкого интеллигентского круга, – тогда как, в конце концов, купаться в ванне и даже рассказывать об этом на своем родном языке имеет право всякий, кто захочет!
Путь к порабощению
С русским языком (в первую очередь) и с русской культурой (в более широком смысле) творятся неблагополучные вещи. Случайность? Стихийные явления? Естественная эволюция? Или за этим стоит некий план, некие враждебные и опасные силы (действующие с немалым успехом)? Встанем, на миг и в порядке гипотезы, на сию последнюю точку зрения. И рассмотрим тогда цели и следствия.
Наш язык, безо всякого пристрастия сказать, есть великий язык великого (отнюдь не только численно!) народа. Не зря Тургенев говорил, что в минуты сомнений и разочарований его укрепляла мысль о дарованном нам Богом языке. Добавим, что из этого языка родилась чудная литература, высокие качества которой волей-неволей признал весь мир, и он оказался прекрасным выразителем научных и технических проблем в любой области.
Итак, чтобы нанести эффективный удар по России, существенно ударить по ее языку. Исходя из интересов англосаксонских победителей, утверждающих ныне свое господство на земном шаре, следует:
1) Систематически уничтожить и заменить английскими слова, – начиная, в первую очередь, с географических, исторических и вообще культурных терминов, – взятые русскими из иных, кроме английского, языков; в том числе из французского и немецкого, оказавших на нашу речь сильное влияние (гораздо большее до самых недавних пор, чем исходящее из Великобритании или из США). Ибо колониальные, подчиненные народы должны иметь доступ к мировой культуре только и исключительно через язык господствующей нации. Отсюда всяческие отвратительные Гулфстримы, Карибы и даже лобстеры. Соответственно имена и названия пишутся по-русски отныне с английским акцентом: например, с твердым л, даже взятые из языков, где его нет, как во французском, немецком или испанском.
2) Введение в огромном количестве в русский язык английских слов, включая совершенно не нужные, вытесняющих русские; при успехе, русский язык станет жаргоном, на коем сколько-то ценная литература существовать впредь не сможет.