Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 167)
Главное: «вся просвещенная часть эмиграции» была во время войны на стороне Советской России… А почему же Струве просвещеннее меня или, скажем, Петра Николаевича Краснова?
Тычет нам в нос Бориса Зайцева, вполне бесталанного, Бунина, над которым сам же трунит, что ему обещали издать его книги в России, полупомешанного Ремизова, а о Шмелеве и Сургучеве говорит с презрением, о Мережковском молчит…
Почему Евлогий, нуль как богослов, перевертень и приспособленец, просвещеннее митрополитов Антония и Анастасия, настоящих богословов и духовных пастырей? И Струве восхваляет, конечно, ересиарха Сергия Булгакова, с его четвертой ипостасью…
Французская книга Струве о русской эмиграции, целиком построенная на лжи, кишит грубейшими ошибками. Как литературовед (каковым он претендует быть), несет чудовищную околесицу: придумал будто «Роман с кокаином» написан Набоковым, – а подсоветские специалисты точно установили личность автора и аж место, где тот похоронен (а еще до того вдова и сын Набокова решительно опровергли подобные домыслы).
Повторю: тезис Струве (в его книге и во всех выступлениях на данную тему) есть то, что вторая волна целиком-де состояла из невежественного плебса, думавшего только о самоустройстве и абсолютно не имевшего политических взглядов. А поскольку он все же принужден признавать, что в ней были и интеллигенты (как редчайшее, мол, исключение), то он их описывает как преданных февралистов (хотя какие же имена-то мог бы назвать?).
Люди как я – ему что бельмо на глазу. О тех, кто давно умерли, – Норд, Ширяев, Башилов и другие, – можно молчать. А я, на беду, еще жив. Порчу музыку… Хотя меня и зажали в клещи: бьют с двух сторон – как легитимиста и как антилегитимиста.
И какую карьеру он сделал! Хотя ведь ничем не выдавался и не выдается… А теперь – бесспорно самый влиятельный человек в русской эмиграции во Франции, с огромными связями в России, одна из главных фигур в Константинопольском Экзархате, близок к Московской Патриархии, etc. О материальном положении – что уж там и говорить! Дай Бог всякому (но дает, конечно, не Бог…).
Вот, как далеко можно уйти через ложу! А мне очень даже предлагали (когда я учился в Богословском институте на rue de Crimée).
Я отказался – и не жалею.
Лингвистика и народоведение
Убиение русского языка
Наш язык получает тяжелые удары с двух сторон: от большевиков и от эмигрантов.
Первые всегда открыто мечтали заменить русский язык советским, что бы им позволило освободиться от стеснительного наследия российской культуры: вся дореволюционная литература стала бы народу недоступна без перевода (а переводили бы они…). Тут правящая каста упустила момент, не введя сразу после революции (когда только и возможно было) в качестве государственного языка какой-либо иной (будь-то татарский, либо украинский), не обремененный неудобным грузом старой моральной и национальной традиции. Разрушение письменной речи (которая в наши дни быстро отражается на устной) есть поэтому для них закономерная, рассчитанная акция.
Эмиграция же действует бездумно; окруженная и завороженная иностранным миром, оторванная от почвы, она выражается все неправильнее и неряшливее; с растущей быстротой, ибо первоначальные кадры высокообразованной интеллигенции в ней исчезают и заменяются новыми, сортом пониже. Деградация сильно обострилась с появлением третьей волны, совмещающей оба недостатка: привычку к советскому жаргону и угодливую готовность имитировать Запад. Острее всего упомянутые выше дефекты сказываются в периодической печати, по ту и по сю стороны Железного Занавеса. Отметим как курьез, что один публицист из новейших уже выражал пожелание, чтобы отныне даже старые книги эмигрантских писателей, в случае переиздания, печатались бы согласно языковым навыкам третьеволновиков.
Процессы сии столь очевидны, что время от времени читатели подымают стихийные протесты; но не имея научной подготовки, они возражают-то обычно против нарушений нормы сравнительно неважных (хотя и заслуживающих осуждения), как употребление иностранных слов, просторечных форм, неграмотных словосочетаний.
На деле тенденции куда более угрожающие ширятся сейчас с нарастающей мощью: невежественные и ленивые журналисты, в СССР и за границей (при пособии иностранцев разного полета), стремятся уничтожить склонение, на котором держится русский язык, и без которого он автоматически превратится в нечто совсем иное, чем он есть; и уж верно, не лучшее! Им так удобнее; не надо думать, и не надо иметь знаний (каковыми они не располагают).
Почти нет зарубежных печатных органов, где бы данная болезнь не отражалась; в более компетентных – реже, в более серых – сплошь. Вот несколько примеров. «Русская Жизнь» рассказывает о покушении на Ригана[728], произведенном Джоном Xинклей (вместо Хинклеем); «Русская Мысль» комментирует фильм, созданный югославским режиссером Кристо Палич (вместо Паличем); «Часовой» вспоминает боевую деятельность лейтенанта Бренн (вместо Бренна). Ряд журналов («Континент», «Современник», «Борьба») дает польские, чешские и другие славянские фамилии с чудовищными окончаниями на-И и на-Ы, вместо нормальных по-русски-ИЙ и-ЫЙ: Белоградски, Сольски, Счастны, и, соответственно, статья Белоградски, книга Сольски, спортивные достижения Счастны и т. п.
Это последнее ужасающее новшество попадается (однако, слава Богу, все же изредка и в порядке исключения!) и в Советском Союзе; так, мы видели – и в научном журнале! – фамилию некоей польской лингвистки в форме Тополиньска (вместо Тополинская; Ь тут совершенно лишний тоже).
Зато настойчиво укореняется там, мерами свыше, чудовищный обычай – проникающий уже и в Зарубежье! – писать: он живет в Переделкино (в Шахматово, в Колпино и пр.); чего не делает, впрочем, никто из настоящих писателей под советским игом, как, скажем, В. Солоухин или недавно скончавшаяся Н. Мандельштам. В одном советском романе об Японии, все тамошние города, имена и фамилии употребляются как несклоняемые: из Осака в Нара и т. д.; классическая литература наша таких оборотов не знает. В ней принято от Севильи до Гренады, а не от Севилья до Гренада; а равно и: из Иокогамы, от Накамуры, после Цусимы.
Напрашивается мысль, что журналисты – и редакции – изобрели нигде пока не сформулированное правило, вполне антиграмматического характера, по коему иностранные имена, фамилии и названия местностей, включая и славянские, отныне не изменяются по падежам. Но публика, рассматривающая газеты и журналы как руководство к правильной речи, не разбираясь в этих (притом же ложных и нелепых!) тонкостях, начнет, в результате, писать и говорить: «Повесть "Душенька" Ипполита Богданович», «в царствование Василия Шуйски», «реплика Чацки», а там и «переписка между Антон Павлович Чехов и Лев Николаевич Толстой» и «он переехал из Калуга в Тула».
В СССР люди наиболее компетентные – писатели, ученые, – иногда горячо протестуют; но их слова не часто проникают в печать, и до нас их голос доходит приглушенно. Эмиграция же преступно пассивна и безразлична. И это есть безумие, ослепление, тяжелый грех: русский язык – наше ценнейшее имущество, а мы позволяем, у себя на глазах, его отнимать у народа и разбивать в щепы! Тогда как мы могли бы – пока еще! – хотя бы в Зарубежьи эти страшные, мертвящие процессы остановить… Еще несколько лет – и они станут необратимыми; зло сделается неисправимым.
На том же уродливом кошмарном наречии, какое сейчас – если не при нашем пособничестве, то при нашей инертности, – сооружается, мы даже не сумеем говорить с народом в России, когда до него доберемся. В своей же среде – мы просто перестанем один другого понимать…
Кого мы слушаемся?
До недавнего времени в русском языке господствовало твердое правило, в сущности весьма удобное и разумное: имена царственных особ (включая римских пап) писались в единообразной, неизменной форме, вне зависимости от страны, где они правили или от их собственного национального происхождения. Та же система, более или менее, применялась к членам их семейств, даже и тем, которым не суждено было судьбою воссесть на трон.
Что же до России, имена наших государей имели в некоторых случаях особые написания и произношение, например, Иоанн Грозный, Иоанн Третий. Правда, при употреблении отчества они, обычно, русифицировались: царь Иван Васильевич и т. п. Иноземные же монархи назывались исключительно Иоаннами: король Иоанн Добрый (во Франции), король Иоанн IV (в Португалии).
Карл оставался Карлом во Франции (Карл Великий, Карл VI, Карл IX), в Швеции (Карл XII) и в Англии (Карл I, Карл II); Генрихи равно оставались Генрихами повсюду: Генрих III, Генрих Наваррский, Генрих VIII, Генрих Мореплаватель. Короли Испании и Португалии именовались всегда Альфонсами, а не Алонсо или Афонсо, как рядовые граждане.
Теперь вот все русские газеты упорно называют английского наследного принца Чарльзом (когда не Чарлзом; что уж окончательно ужасно!). Согласятся ли они снизойти до Карла, когда он взойдет на престол?
А в одном эмигрантском романе нам уже попалось упоминание о короле наваррском Чарльзе; история-то его знает, как Карла Злого.