Владимир Романов – Холодный Дом (страница 3)
Олег Александрович Чайковский, которого все в Доме обычно просто звали Санычем, невероятно страдал. Во-первых, он страдал от жуткого похмелья, настолько сильного, что он решительно обмочился прямо в штаны, так как не мог заставить себя даже пошевелить мизинцем, не то, чтобы отнести свой мочевой пузырь в уборную. И сейчас Саныч готов был замёрзнуть насмерть, героически отдать свою жизнь, как он думал, но не покинуть чулана, где почему-то уснул, обнявшись со шваброй, у которой искал тепла и спасения от одиночества. Ни того, ни другого швабра не могла подарить Олегу, в чём она имела сходство с его женой. И это была вторая причина страдания Саныча – жуткое одиночество и тоска по женскому теплу и телу. Да, Раиса не дарила тепла своему мужа, вместо этого она была лишь той единственной силой, которая могла разлучить Олега со шваброй и заставить его выбраться из чулана. Ни пожару, ни землетрясению, ни любой другой стихии, кроме его собственной жены, было это не под силу. Она ворвалась в чулан и сразу бросилась колотить его чем попало: била мокрым полотенцем по лицу, которое называла исключительно рожей, лупила сковородой, которую, к счастью, держала в левой, не ведущей, руке. Но хуже физической расправы было то, что она орала своим высоким голосом настолько громко, что казалось, это электропила бороздила по мозгу Саныча. У него закладывало уши и готовы были полопаться все капилляры в глазных яблоках. Всё это и даже худшее непременно случилось бы с Олегом, если бы он героически не сбежал. Кто-то из мудрецов сказал, что между геройством и трусостью – зыбкая грань, и Олег был прекрасной иллюстрацией этого изречения: он был трусливым героем, а иногда и героическим трусом. По крайней мере, таковым было его самоопределение, которое он считал неимоверно честным.
Каким чудом Санычу удалось подняться на ноги и скрыться от разъяренной жены, он бы сказать не смог. Мечась по лестницам и коридорам, он вдруг очутился в комнате, в которой никогда не был. Окна закрывали занавески, которые были настолько плотными, что здесь таился полный мрак. Саныч нащупал выключатель и включил свет. Комната была очень большая, заполненная разнообразной мебелью, на которой, словно грязный снег, лежал толстый слой пыли. Всё в комнате было синего цвета: стены, пол, потолок, занавески, мебель. Отчего-то Санычу стало жутко. Он что-то слышал о Синей комнате, но что именно – не помнил.
Саныч злился на Старшего Ивана, который снова споил его, на жену, от которой он так позорно, но при этом героически, бежал. Он даже злился на дочь, хотя и не помнил почему, но определённо за дело. Олег злился на весь этот грёбанный Дом, на каждого в нём жильца. И ему хотелось на ком-нибудь эту злость сорвать, заставить другого почувствовать всё то, что чувствовал сейчас он. Тогда он и заметил рыжую, некрасивую кошку, которая сидела на подоконнике и вылизывала свою лапку. Саныч обрадовался чуду и не позволил себе задуматься о его природе. Он просто взял первую попавшую под руку вещь, которой оказался подсвечник, и метнул в кошку. Раздался звон стекла: подсвечник отскочил от места, где мгновение назад сидела кошка, и угодил прямо в окно. Сквозняк потревожил затхлость комнаты, взворошил пыль, которая завальсировала дикими снежинками в воздухе. Кошка осуждающе смотрела на Олега со шкафа, покачала головой (или Санычу это показалось), прыгнула и исчезала в глубине комнаты, среди залежей барахла. Саныч закашлялся от поднятой пыли и поспешно покинул комнату. К счастью, в этот раз Олегу больше никто под руку не попался, и ему снова пришлось сложить свою злобу в ящик в своём сердце, куда он всегда складывал все негативные эмоции, чувства и мысли. Ящик уже был переполнен, и Санычу с трудом удалось затолкать туда свою сегодняшнюю злость. Сейчас же он сосредоточился на проблемах сиюминутных: сменить штаны и найти новое место, чтобы спокойно проспаться.
Ольга сидела на подоконнике, заплетала косы и с грустью смотрела в окно, что-то напевая себе под нос. Она любила сидеть здесь и с высоты третьего этажа взирать на потусторонний мир, от которого её отделяли всего лишь несколько сантиметров стекла и железная арматурная решётка – огромнейшее расстояние. За окном росло большое дряхлое дерево, название которого Ольга не знала, но всё равно очень его любила. Она сама придумала ему название – липодуб, соединив название двух известных ей деревьев, никогда ею не виденных. Её просто завораживало звучание этих двух слов. Дуб – короткий губной гласный, обрамлённый двумя согласными, звучащими как шлепок. И нравилось ей, как язык проскальзывает по зубам, переходя из мягкого «ль» в «и» и затем всё резко обрывается взрывным «па» – липа. Вместе же эти слова звучали словно заклинание, заклинание, дарующее освобождение – ли-по-дуб. На липодубе висели качели, которые раскачивались под лёгкими порывами ветра, словно на них катался кто-то невидимый: призрак, привидение, дух. Качели гипнотизировали Ольгу, зачаровывали: туда-сюда, туда-сюда. Наверное, там было тепло, наверное, там было уютно. А может не тепло, может и не уютно, но точно теплее и уютнее, чем на этом покрывшемся инеем подоконнике, с которого тут и там толстыми кусками отпадала белая краска. Для чего там были эти качели, если на них никто и никогда не катался? Но раз они существуют, значит они всё-таки нужны? Может они созданы для них? Значит и должна существовать дверь, через которую к ним можно выйти? А может они должны быть недостижимым искушением? Просто дразнить своим существованием? А вдали, в глубине леса, виделись крыши ещё двух Домов. И Ольга гадала, есть ли в них жильцы и какие они? Такие же как здесь? Или совсем другие? Холодно ли в тех Домах? Или они ещё сохранили своё тепло? Что они скрывали? Как много тайн было там, снаружи, как много неизведанного. Получит ли она ответы на свои вопросы? Выберется ли когда-нибудь из этого Дома?
Сегодня стало совсем холодно. Окно уже начало покрываться льдом по краям. Если так пойдёт дальше, скоро все окна замёрзнут, и всякая связь с внешним миром прервётся окончательно. Тоненький слой снежной краски покроет холст стекла и отгородит две вселенные друг от друга.
Ольга услышала, как мать зовёт её. Она продолжала сидеть в надежде, что ничего срочного не случилось, и матери скоро надоест её звать: Ольге совершенно не хотелось отрывать взгляда от зелени потустороннего мира. Но мать всё звала и звала, и Ольге ничего не оставалось, как соскочить с подоконника, оставив после себя только отпечатки лба и левой ладони на холодном стекле.
Раиса с самого утра была не в настроении. Как говорится, встала не с той ноги, хотя какая нога была для неё той самой – загадка. Вчерашний день был катастрофическим: все вокруг только и думали, как его испоганить, и у них это успешно выходило. Даже дочь! Ах, на Ольгу Раиса сетовала больше всего. Понятно – муж, от него она уже давно ничего хорошего не ждёт, он будто для того только и существует, чтобы портить ей жизнь. Про соседей и говорить нечего: этим за радость насладиться чужим несчастьем. Со свекровью тоже всё понятно, на то она и свекровь, чтобы кровь её пить. Все они заодно, все хотят её изжить. Но от дочери Раиса такой подлости не ожидала: так её подставить! Вся в отца, негодяйка. Ещё и с этим мальчишкой соседским связалась. Да, всё началось с того момента, как она к этому затворнику начала ходить. Чем они там только с этим умником занимаются. Нужно прервать эту порочную связь. Обязательно, непременно. Кто знает, какими пакостями они занимаются. Да, нужно запретить им общаться. Но как это сделать? Девчонка-то непослушная егоза, только наперекор пойдёт, если прямо запретить, а целый день она за ней следить не может. Но об этом Раиса решила подумать позже. Сейчас были дела поважнее: Раиса всё утро думала, как наказать глупую девчонку за непослушание. Целое утро у неё ушло на эти размышления. Пока наконец на неё не снизошло озарение: раз девчонка напортачила с пирожками, пусть она новые и приготовит. Пусть узнает, как это тяжело, какой это нелёгкий труд. И так её распустила, слишком много воли дала, оттого и все беды, нужно было держать её в ежовых рукавицах. Ничего, она ей покажет. Она всем покажет. Думают, можно над ней издеваться, думают, можно её унижать, оскорблять. Он покажет свои зубы, всем им.
Раиса позвала дочь: раз, другой, третий… Вскоре девчонка явилась, явно выражая недовольство. Это ещё больше взбесило мать, и она сразу же перешла на повышенные тона. Но Ольга на удивление спокойно приняла наказание, даже как будто заинтересовано, что насторожило Раису, и она не получила полного удовлетворения от воплощения наказания в жизнь.
А Ольга и вправду была заинтересована. Отчего-то ей полюбились матушкины пирожки и ей хотелось научиться их готовить. И непросто научиться ради того, чтобы уметь – Ольге хотелось, чтобы именно мать её этому научила, дочь хотела что-то перенять от неё, и таким образом почувствовать родство или хотя бы родственность. Ольге казалось, что так может найтись давно потерянная связь: возможно, за общим делом они смогут прийти к пониманию друг друга, хоть немного сблизиться.
Но никто из них не получил желаемого. Мать, как ни ворчала и ни ругалась, не почувствовала удовлетворения от наказания. А дочь, хоть и научилась печь пирожки, но толи из-за пассивно-агрессивной (а то и активно-агрессивной) атмосферы, толи по другим причина, так и не смогла почувствовать никакой связи. И даже включенная печь не смогла растопить лёд родственных сердец. Только ближе к концу наказания, когда мать просто-напросто устала сердиться и немного смягчилась, как будто промелькнула искорка былой нежности, как это было в далёком детстве. Но момент уже был беспощадно упущен. Каково это чувствовать себя сиротой при живых родителях? Каково это чувствовать себя бездетным при живом ребёнке? У одиночества много воплощений. И эти – одни из самых ужасных. Хотя многие могут и не согласиться и назовут своё собственное воплощение одиночества самым ужасающим.