Владимир Романов – Холодный Дом (страница 2)

Матвей встал, подошёл к столу, положил недоеденный пирожок на исчерченный лист бумаги, вытер руки о тряпку и что-то записал.

– Я испортила для тебя вкус пирожка? – спросила Ольга, когда Матвей закончил писать.

– Только послевкусие, – Матвей снова лёг рядом с Ольгой. – Пирожки всё такие же чертовски вкусные.

– Чертовски. Даже как-то обидно.

Матвей улыбнулся:

– Мы как будто в абсурдном романе. Если бы нас услышали со стороны, подумали бы, что мы в бреду.

– Какая разница, как это выглядит со стороны, если мы друг друга понимаем. Мы просто побеждаем абсурд нашей жизни абсурдом наших мыслей.

– Да, только абсурд может одолеть абсурд. Хорошо, когда есть кто-то, кто понимает твои безумные мысли. И поэтому я хотел бы поделиться с тобой ещё одной: я больше никогда не буду спать.

– Что? Почему? Неужели боишься замёрзнуть во сне? Тебе это не грозит. По крайней мере первому: у тебя теплее, чем у других. Извини, так что за новая прихоть тебе пришла в голову?

– Когда я спал в последний раз, мне приснился взрыв, уничтоживший целый Дом в мгновение ока. Люди становились прахом, и от них оставались только тени, кричащие тени. Ох, ты бы слышала, как оглушительно вопили бездвижные тени. И я видел старуху, которая шла в этот Дом к своим родным. Она несла гостинцы в большой плетёной корзине. Но поднявшись на холм, она увидела лишь огромный столп огня, который её ослепил. Последнее, что она видела в жизни – смерть всех, кого она когда-либо любила. И в её ушах навсегда застыл вопль теней, вопль, который свёл её с ума. А корзина выпала из её рук. И рассыпались все гостинцы, которые уже никому не нужны. Теперь я боюсь, что если я ещё хоть раз засну, то вновь услышу этот вопль и тоже сойду с ума, как та старуха: этот взрыв уничтожил и всё, что я любил, хотя я никогда раньше не видел этого Дома и никого в нём не знал: он погиб ещё до моего рождения. Но при этом он продолжает погибать каждый день, каждую секунду. Он застыл во времени, как памятник человеческой жестокости, человечьей анти-любви. В этом взрыве я видел лик дьявола, пламя абсолютного непогрешимого зла. Понимаешь?

По лицу Матвея текли крупные слёзы. Ольга вытерла их своей маленькой ладошкой.

– Понимаю. Не плачь: слёзы станут льдом и порежут твои щёки.

Они прижались друг к другу: мёрзнуть вдвоём было всё-таки теплее. Так, в объятиях Матвея, Ольга и заснула. Проснулась она в тепле, укрытая двумя толстыми пуховыми одеялами. Выбираться из этого укрытия не хотелось. Матвей уже сидел за столом и писал. «Как обычно, – подумалось Ольге, – Сколько листов и чернил он расходует за день? Всё пишет и пишет. Но никак не напишет. Бесконечная история».

– Откуда ты достал эти одеяла?

Матвей вздрогнул:

– Ты меня когда-нибудь до инфаркта доведёшь. Нашёл в шкафу. Не знаю откуда они. По виду очень старые, может, ещё Дедушке принадлежали. Возьми одно себе, а можешь и оба. Мне всё равно не понадобятся.

– Спасибо. Одно возьму. Другое тебе и самому может пригодиться: просто укрыться. Как же не хочется выбираться. Вот так бы и пролежать в тепле и уюте до самой смерти.

Ольга высунула из-под одеял ногу и тут же спрятала её. Она проделала это ещё несколько раз, затем собрала волю в кулак и бросилась в объятия холода, скинув с себя разом оба одеяла. Ольга встала с кровати и подошла к окну. Коснулась батареи, скрывающейся под подоконником: батареи, как и всегда, ответили звенящей холодностью.

– Странно, такие же холодные, как везде, но здесь будто бы теплее, чем в других комнатах.

– Не могу представить, что же тогда творится в других комнатах, – поёжился Матвей. Он уже давно не покидал своей комнаты.

Ольга прислонилась лбом к холодному стеклу:

– Как думаешь, что там снаружи?

– Ты же видишь, что там снаружи.

– Вижу. Но не знаю, что там: какой воздух, какая температура, как дует ветер, как печёт солнце – вся та прелесть, о которой мы только читали. Не может же это всё быть выдумкой? Наверное, там жутко тепло. Матвей, давай сбежим, а? Куда-нибудь подальше… или хотя бы просто за порог.

– Для того, чтобы сбежать, нужно хотя бы знать, где находится выход. Впрочем, моё место всё равно здесь.

– Я бы тоже хотела знать, где моё место… Но оно явно не здесь. Ах, как мне тесно. Матвей, я не помещаюсь в этом доме. Думаешь, я глупости говорю? Сама знаю, как это звучит. Но как же давят эти прогнившие стены. Здесь всё пытается меня раздавить. У тебя нет такого освещения? Освещения? Ощущения. Наверное, у меня дикая клаустрофобия. Мне нельзя долго в замкнутом пространстве. А я в нём всю жизнь! И очень холодно. Я не люблю холода, у меня от холода сыпь, вот смотри… Остаётся только ходить и заламывать руки. Что значит «заламывать руки»? Странное выражение. Столько раз попадалось в книгах, но никогда его не понимала. Как это заламывать руки? Для чего? Почему? Не понимаю. Она ходила по комнате и заламывала руки. Всегда возникает жуткая картинка, когда воображаю, как это.

Ольга готова была расплакаться. Матвей растерянно смотрел на друга: он первый раз видел её в таком состоянии и не знал, что сделать. Положить руку на плечо и сказать, что всё будет хорошо? Или дать ей по шее и сказать, чтобы перестала ныть, чтобы собралась? Обнять, успокоить? Пока Матвей обдумывал своё потенциальное действие, с кухни раздались крики. Ребята переглянулись.

– Ни дня без ругани, – грустно сказала Ольга. – Пойду узнаю, что там. Потом принесу тебе что-нибудь пообедать и заберу одеяло. И прости за это… я немного устала и давно не могу выспаться. А я без сна прожить не могу.

Ругалась Раиса Чайковская, мать Ольги. Скандал разразился из-за тех самых пирожков с вишнёвой начинкой. Раиса обвиняла всех и вся в воровстве, причитала, мол, ничего нельзя без присмотра оставить, истово хаяла каждого попавшегося и пыталась найти виновника, говорила, что даже домовой берёт только то, что ему оставляют, а люди, здесь живущие, – настоящие свиньи. Сашка стояла, скрестив руки на груди, смотрела своим обычным брезгливым взглядом и периодически спокойным тоном выдавала разные саркастические колкости, чем ещё больше распаляла Раису. Когда Ольга зашла на кухню и призналась, что она взяла пирожки, мать взглянула на неё так, будто дочь совершила самое великое сверхисторическое предательство. Теперь Раиса выглядела глупо в своей ругани на соседей и от этого распалялась ещё больше.

– Восемнадцать пирожков! Ты что, совсем оголодала? Тебя дома не кормят? Молчать, когда мать говорит! Не перебивай! Опять носила еду этому негодному мальчишке?!

– Это мой-то сын негодный? – удалось вставить слово матери Матвея, Александре Михайловне, которую обычно все звали просто Сашка.

Но Раисе уже не была интересна Сашка, она хотела отомстить дочери, обрёкшей её на позор.

– Я, значит, вчера весь вечер пекла, старалась, а они за раз всё умяли. Подумать только, восемнадцать. Выпорю, ей Богу, выпорю, мочи больше нет. Егоза-то какая. Наказана будешь. Целый день на хлебе и воде. Да что день, неделю! На месяц тебя в комнате запру, негодница.

– Мама, я только два взяла, только два, – сумела произнести Ольга, когда мать переводила дыхание для нового захода своих излияний.

Повисла тишина: все присутствующие на кухне задумались. Ольга гадала, кто же взял остальные пирожки. Раиса сразу поверила дочери, потому что иначе ей не было смысла изначально себя выдавать, чтобы теперь врать. А Сашка подумала, что всё же Ольга изначально верно призналась, но испугалась материнского гнева и пытается теперь пойти на попятную. Анна Фёдоровна же, всё это время молчавшая, вообще запуталась и не думала ни о чём, чтобы занять свои руки и сделать видимость неучастия в конфликте, она подошла помешать щи, которые были уже давно готовы и в помешивании совсем не нуждались.

В эту тишину ворвался Старший Иван с вишнёвыми следами преступления на губах. Все, кроме Анны Фёдоровны, сразу всё поняли. Раиса моментально вернулась в состояния бушующей ярости и, совершенно не смущаясь дочери, обильно обогатила ненормативной лексикой свою ругань.

Старший Иван застыл в изумлении, совершенно не понимая, что происходит и почему на него кричат. Точнее он был удивлён тому, что на него кричит Раиса, а не Сашка, его жена. Он переводил пьяный взгляд с одной женщины на другую, гадая в чём же дело. Сашка тоже была изумлена и негодовала, что на её мужа кричит кто-то другой. Она уже хотела было вступиться за мужа, дать отпор этой неистовой стихии, грудью заслонить своё пьяное, но немножко любимое, чудовище, но до Ивана уже начала доходить суть обвинений, и он сумел закричал в ответ:

– Да, что ты, дура кедровая, всё орёшь и орёшь. Не знал я, что они – чужие. Не подписаны ведь. Увидел и взял. Закрывать нужно было, раз такая жадная. Пирожки! Тоже мне большая потеря. Они у тебя ещё и не сладкие были, сахара побольше клади, не жалей. Сразу видно чья кровь: сахара жалко. К тому же мы их с твоим пополам съели. Ему тоже не понравились. И вообще… – но что хотел сказать дальше Старший, так никто и не узнал, потому что он вдруг сделал удивлённое лицо и, спотыкаясь обо всё подряд, помчался в туалет, где и исторгнул в мир то, что было добыто нечестным образом: пирожки и водка.

– Пополам с моим? – тут Раиса всё поняла. – Закусывали, свиньи. Нашли чем, сволочи! Так он опять нажрался? Я его уже четвёртый день не вижу трезвым. Только и знает, что лопать. И пирожки у ребёнка съел. Паразит. Ох, я тебе покажу, – Раиса взяла первую попавшуюся сковороду и отправилась совершать квест по поиску пьяного мужа. И поиск довольно быстро был завершён, о чём слышал весь дом.