Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 7)

— Ладно, я попробую.

— Ожидаю в понедельник — сказал Штоц — в крайнем случае — во вторник. Не в школе, приходите с ним ко мне домой, после уроков. Времени, Марта, у меня маловато, прости, здесь я должен тебя оставить. Сделай одолжение, держись как можно дальше от площади. И осторожнее с тем, что и кому говоришь. И с тем — прибавил он — что делаешь, понятное дело.

Так выходит, подумала Марта, он знал не только о костях? Неужели засек меня после того, как я пыталась разорвать невидимые струны?

Она прошла сквозь арку следом за Штоцем, но его на улице уже не было. Народу, правда, стало больше: вероятно, представление закончилось, и зрители начали расходиться.

Но нет, это были, очевидно, какие-то другие люди, не те, не с площади. Они заходили в кофейни, в магазинах покупали халву, консервы и батареи, платили на почте коммуналку, вон какая очередь змеится…

Так не бывает, сказала себе Марта. Нельзя сразу после того, что происходило на площади, пересказывать приятелю прикол из сети или прицениваться к новой мобилке. Просто не выйдет, как ни пытайся.

Ей захотелось, чтобы все это оказалось сном, бредом, помрачением памяти. Никакого разговора со Штоцем, никакой площади, ничего не было.

Но тут кто-то, проходя, зацепил ее локтем — и под лопатку словно кипятком плеснули. Когда следила за сценой и потом, разрывая нити, Марта не обращала внимания на спину, а теперь аж зашипела от боли.

И почему-то именно это как следует прочистило ей мозги. Стало ясно: если был вежливый господин Хаустхоффер, остальные события тоже были.

«Не стоит себе лгать, Марта. Самообман — дорогое удовольствие, особенно в нынешние времена».

А я, вспомнила Марта, так и не сказала о нем Штоцу. И сам Штоц не переспрашивал, приходил ли кто по поводу Сирот.

С другой стороны, он тоже ничего толком не сказал, так, сплошные многозначные фразочки. Быть осторожнее с тем, что и кому говорю? Буду, господин Штоц, благодарю за совет.

Она сунула руки в карманы, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Мобилка под ними задрожала, словно в ответ.

Пришла смска, но не от Пауля, как сначала решила Марта.

«Прости, все отменяется. Форс-мажор, позже объясню».

Она почувствовала смесь облегчения с сожалением. Если уже с кем-то и обсуждать сегодняшние события — ладно, ладно, хотя бы что-то из произошедшего — то с Виктором. Но пауза не помешает, Марта: опомнишься, взвесишь, что можно сказать, а о чем не стоит. В итоге, ему своего гемора хватает. Лучше пусть не отвлекается. Пусть ищет вакцину. Чтобы там не втирал господин Хаустхоффер, и хоть как бы я сама не относилась к отцу, но вылечить его надо… ну, хотя бы попробовать что-то изменить, если есть такая возможность.

Ладно. Для начала сходим поговорим с отцом, потом — отведем его к Штоцу. Далее увидим.

Она опустила мобильный обратно в карман, и тот сразу же зазвенел. Точнее, заквакал.

Марта покраснела: сколько собиралась поменять рингтон, и постоянно забывала.

— Элиза?

— Привет, ты где сейчас? Сможешь подъехать на Поддубную?

— Это горит? Я хотела наведаться к отцу.

Пауза. Словно мачеха засомневалась.

— Да, Марта, очень горит. Это относительно твоего поступления в будущем году. Когда тебя ожидать?

— Минут через сорок, я на Межевой.

Эта пауза оказалась длиннее. За ней скрывалось очевидное: «Ты была на площади»? Или хотя бы: «Ты знаешь, что там происходило»?

Но в чем Марта никогда не обвинила бы Элизу, то это в слабоумии. Мачеха знала, когда стоило промолчать. И — на какое время отложить неудобные расспросы.

— Замечательно. Ожидаю! Около свежего памятника, там не ошибешься.

— Ну хоть в чем-то — пробормотала Марта, пряча мобилку.

В последнее время у нее и так сплошные неудачи.

Она задержалась на углу, у аптеки, обходя скорую, которая стояла поперек тротуара. Из аптеки тянули носилки с телом, все никак не могли протолкнуться сквозь узкие двери. В конечном итоге один из зевак помог, придержал тело, а санитары немного наклонили носилки и прошли.

— Кто-то умер? — спросила охрипшим голосом Марта.

Зевака оглянулся.

— Почему сразу умер? Плохо стало человеку на площади, вот привели, капель накапали. Сначала отпустило, а потом, видимо, догнало. Аллергия у него или как.

Все это он рассказывал явно не впервой. Видимому, помог дойти до аптеки. Теперь гордился причастностью.

— И скорая как раз рядом, они на всякий случай были здесь неподалеку. Следует отдать мэру должное, хоть изредка: но и сцене с экранами, и о людях позаботился — Он обратился к санитару, который влезал в кабину рядом с водителем — Жить будет, верно говорю?

— Куда денется — буркнул санитар — благодарю за бдительность, гражданин.

— Благодарю — сказала Марта зеваке.

У нее отлегло от сердца, хотя, конечно, не факт, что это из-за нее. Давление у людей от чего-угодно скачет, и вообще, не слишком много я на себя беру, тоже мне, пуп земли, Избранная нашлась, тебе надо найти лекарства для отца, с делами сердечными разобраться и экзамены не завалить, не придумывай себе невесть что, собралась — и вперед, и, кстати, не забудь перезвонить Паулю, спросить, что за рисунок нарисовался и почему не послал.

Но о рисунке она, конечно же, сразу забыла.

Глава 03. В приступе доброты

Элиза была таки-права: памятник рос прямо посреди улицы, у входа в скверик. И захочешь — не обойдешь.

Здесь поперек тротуара раскорячился кран, в люльке завис мужик в спецовке пытаясь завести бензопилу. Очередь, которая растянулась до противоположной стороны улицы, вдоль забора, наблюдала с неподдельным интересом. Время от времени раздавались советы. Мужик нервничал, пила так и не заводилась. Водитель курил, рассматривая, собственно, памятник. Поскольку вечерело, фары крана были включены и памятник стоял как на ладони.

Засияли его недели полторы тому, не больше. И садили явно наспех: асфальт вокруг пошел трещинами, в одном месте из-за этого слегка наклонился фонарный столб. Столб, в итоге, подперли распорками и махнули рукой, фонарь все равно лет сто как разбит и не светит.

Главное же — сажая, как всегда, не рассчитали. Или перебрали от усердия с порошком. Стефан-Николай об этом порошке на днях рассказывал странные вещи. Он когда-то им интересовался, ну, в пределах своих разведок секрета философского камня. Там, говорил, рецепт весьма замысловатый, давний, его держат в тайне, но я вычислил состав. Думаешь, зачем из всей макулатуры, что мы приносим, учебники и книги, если им полсотни лет, сортируют в отдельную гору. Пятнадцать лет, поправила тогда Марта. А он: так последний раз их, похоже, совсем прижало, срок сократили. Так вот, они их потом сжигают. Но при особенных условиях, здесь я пока что не силен. Знаю только, что полученный пепел смешивают с порошком из драконьих костей, рыбьей муки, добавляют птичье молоко — нет, не конфет, Чистюля, обычное молоко! — и закладывают в основу куколку, типа как макет будущего памятника.

Здесь, видимо, или куколку вшили с изъяном, или порошок оказался слишком концентрирован. Памятник был уже в два человеческих роста, но фигурам не хватало завершенности, проработки, не памятник — мемориал снеговикам погибшим в боях с весной.

Одна обтекшая фигура стояла, расправив плечи, и протягивала что-то наподобие вязанки соломы — только под ее руками эта солома превращалась в монеты, что щедрым ручьем лились вниз, в ладони второй фигуры. Эта, вторая, была ниже ростом и с чем то вроде горба. Но при этом ее черты и одежда сформировались куда лучше. По крайней мере достаточно, чтобы Марта ее узнала.

Все было таким же, как во сне. Высокие сапоги, подбитые подковами. Тугой, застегнутый на все пуговицы мундир с очень широкой лентой для наград. Семь орденов, а в придачу к ним — восьмой, уникальный.

Лицо… да обычнейшее, такое, что и не запомнишь. И дело, знала Марта, не в том, что памятник еще не дозрел. Оно и в жизни было таким же. Если что и бросается в глаза — плоский черный парик, точнее — три кроваво-красных волоса, которые пробиваются сквозь нее и светятся в темноте. Но памятники у нас бесцветны, во-первых, а во-вторых, волос на нем не будет. Даже когда фигуры сформируются до конца.

И дело никоим образом не в том, что горгонит не способен отобразить такие тонкости. Об этих волосах никто никогда не упоминал, словно их вообще не существует. Ни в одном учебнике, ни на одном портрете, ни в одном выпуске новостей. Марта и сама впервые узнала о них из сна.

Табличка на постаменте гласила о том, что это, когда он сформируется, будет памятник двум выдающимся деятелям новейшей истории. Доблестному господину Эльфрику Румпельштильцхену, ветерану трех Крысиных войн, кавалеру всех семи Киноварных подвязок, в последние годы жизни — министру финансов при нашем мудром правителе; а также — собственно нашему мудрому правителю, господину Цинноберу. Далее шел перечень не всех, лишь основных заслуг нашего мудрого правителя, ну и — конечно же, «от благодарных жителей города».

Как раз когда Марта дочитывала, один из благодарных жителей навис над краем люльки и рявкнул, перекрикивая бензопилу, которая наконец-то заработала:

— Ну куда, ять, прешь! Хочешь, ять, веткой по башке?!

Марта посмотрела на него гневно и свирепо, но решила не связываться. Не сегодня. К тому же — он был прав, когда подходила, видела же, что к чему. Те, кто садил памятник, не догадались — и если не принять мер, то через несколько дней головы подросших фигур воткнутся в ветку старого дуба.