Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 11)

— Что-то случилось? — спросил спокойно. Взгляда его она не видела, отец сидел в тени, свет ближайшего фонаря выхватывало только руки на коленях: белые, широкие, со свежими царапинами.

— Надо поговорить — сказала Марта — А мобильный у тебя не отвечает.

Дело было не в мобильном, и они оба это знали. То есть мобильный у него действительно не отвечал, отец выключал его на день, часов до восьми. Говорил, смысла нет: через сварку, моторы и прочее все равно звонка не услышит.

Но Марта даже не пыталась звонить по телефону. Вообще, за эти двенадцать дней виделась с ним дважды, когда заходил за дежурной порцией яблочного пирога. Дома его теперь не бывало, его ночные смены у Гиппеля как-то сами собой превратились в круглосуточные. Сам Гиппель приехал на другой день после ее дня рождения, объяснял о сверхурочных, катастрофическое состояние в городе, разгильдяйство чиновников. Теперь Марта догадывалась, о чем он тогда говорил по телефону на кладбище. Теперь — знала, что было в огромных белых фурах с надписями «Свежее мясо» на борту.

Кто был в этих фурах.

Но если честно, ни фуры, ни объяснения Гиппеля ее не волновали. А что отец не ночевал дома…, наверное, Марту это даже устраивало. Давало время подумать. Понять, как вообще относиться… ко всему.

Относиться — но не действовать, это она для себя решила с самого начала. Мертвый или живой, убивал или только стрелял, это был ее отец. И дело даже не в отце как «отце». Конечно, семейные связи — лишь пережитки прошлого, атавизм. Достаточно посмотреть на батю Чистюли, который трезвым последний раз был, наверное, лет семнадцать назад — и приблизительно тогда же последний раз по-настоящему радовался, что у него есть сын. Или вот взять родителей Стефа, для которых он вроде породистого рысака: дорого содержать, зато всегда есть чем козырнуть в разговоре с приятелями.

Да-да, ее собственный отец тоже заботился о ней, чем-то жертвовал ради Марты, отдавал ей лучше — но суть не в том. Он любил ее, любил по-настоящему. Может, не часто говорил об этом. Может, бывал дома не так часто, как ей хотелось бы. Но сейчас все это не имело значения.

Да чего уж там — никогда не имело.

Поэтому Марта не собиралась сдаваться. Она не отвернется от него, сделает все, чтобы найти лекарства… ведь если можно сделать так, чтобы мертвый ходил, улыбался, говорил — значит, должен быть способ, который позволит оживить его по-настоящему. Чтобы там не лгал господин Хаустхоффер.

В итоге, думала она, все всегда сводится к одному. К цене вопроса, не так ли? Ну и пусть, Марта заплатит эту цену — хоть бы какой она оказалась. Заплатит без возражений, не торгуясь.

Это решение далось ей легко, здесь не было о чем думать, не было над чем рассуждать.

Легко делать непростые вещи: поддерживать того, кто способен найти вакцину (вдруг она поможет отцу?), читать старый фолиант, подаренный Чистюлей (вдруг там есть нужный рецепт?).

Намного сложнее делать что-то по-настоящему простое. Например, разговаривать с отцом после всего, что он о себе рассказал.

Каждый день она спрашивала сама себя одно и то же: что тебя больше пугает? То, что он мертв — или то, что там, за рекой, стрелял по соотечественникам твоих бабушки и мамы?

Ответа Марта до сих пор не знала.

— У нас мало времени — отец сидел и внимательно смотрел на нее из тени. Марта кожей чувствовала его взгляд — вот-вот будет восемь, тебе придется идти. Я вызову такси.

— Думаешь, я не сама способна дойти домой?

Вышло резковато, но он сделал вид, что не заметил.

— Лучше не ходить одной. Мне казалось, ты знаешь — он поднял руку, посмотрел на браслет с часами. После войны… первой, поправила себя Марта, после первой своей войны отец отказался от электронных часов, купил себе на барахолке старые командирские и носил, не снимая даже перед сном.

— Пошли — сказал он, поднявшись — я проведу тебя, а то охрана не выпустит.

— И что они мне сделают? Спустят собак?

Отец уже стоял у входа в склеп — тот же, где они виделись последний раз. Когда-то, видимо, склеп имел величественный вид: портик с окутанными плющом колоннами, скорбная маска на фронтоне, мраморная лестница. Но теперь плющ был сорван, на колоннах проступали разноцветные граффити — словно наколки на руке бати Губастого Марка. Мраморную плиту выломали и бросили тут-таки, сбоку, а вместо нее вмонтировали решетки, до сих пор не окрашенные.

Отец взялся за эти решетки, открыл — и щелкнул выключателем, который свисал с потолка на тонком резиновом шнурке, как паук на паутине. На миг Марта увидела узкое помещение, вдоль стен стояли на полках в три этажа саркофаги, но вместо одного лежал матрас, сверху было накинуто одеяло без пододеяльника, рядом на табуретке — книга, завернутая в пожелтевшую газету, и змееголовый кувшин.

Отец положил футляр с флейтой на одеяло, опять щелкнул выключателем и прикрыл за собой решетки.

— Собаки, конечно, тебя не тронут — сказал он — Собаки у нас умные. А охрана придурочная и на нервах.

— Да брось! В городе — согласна, неспокойно, и все эти случаи с нападениями… но здесь им чего бояться! Собственного храпа?

— Ты хотела о чем-то поговорить — напомнил он и пошел в сторону аллейки, прочь от склепа. Что оставалось Марте? Не торчать же посреди участка, сложа руки на груди.

Ну и потом — это был очень длинный день: сначала господин Хаустхоффер, потом все то, что творилось на площади, и Штоц, и завод удобрений… она просто до чертиков устала. Ни спорить с отцом, ни что-то ему доказывать Марта не хотела.

Штоц, напомнила она себе. Я здесь из-за Штоца.

— С тобой хотят встретиться.

Отец обернулся и, наверное, впервые с тех пор, как он приехал — нет, с тех пор, как его привезли сюда в распроклятой фуре! — Марта увидела удивление на его лице.

— Это кто же? И зачем?

— Наш классный. Может, помнишь — господин Штоц.

— Марта — сказал он спокойно — я мертв, но не недоумок. Конечно, я помню вашего любимого господина Штоца. Ты же сама мне все уши о нем прожужжала.

— Так пойдем к нему в понедельник-вторник? После уроков?

— Разве ближе к вечеру. Где-то после шести, но так, чтобы до восьми вернуться — Отец похлопал себя по карманам, добавил небрежно — или пусть ко мне наведается, до закрытия, конечно. Слушай, я, кажется, забыл мобильный на кровати — он махнул рукой назад, в сторону склепа — Может вызывать такси с твоего?

— Да не нужно никакое таксы, меня Стеф проведет! Почему ты никогда не слушаешь! — Оная разозлилась на саму себя за этот взрыв, но и не думала сбавлять обороты; в итоге, какого черта! — Так хоть себя послушай! Неужели это настолько важно — то, чем ты здесь занимаешься?! Настолько, чтобы предлагать моему классному руководителю прийти к тебя на кладбище?! Или так: отец не может оставит без присмотра склепы, поэтому, пожалуйста, уж вы сами, господин Штоц, найдите время, лучше с шести до восьми.

Ее аж трясло от злости. Ну как, как можно быть таким… таким!

— Ты не понимаешь — сказал он с той невозмутимостью, которая просто доводила ее до бешенства. Как если бы он говорил о погоде: смотри-ка, дождь начался. Отец опять посмотрел на часы, махнул ей рукой — пошли, я объясню.

Что, хотела она крикнуть, что ты можешь объяснить, что ты вообще знаешь, сидя здесь, среди чужих могил?!

Он шел, даже не оглядываясь, и тогда Марта развернулась и пошлая к распроклятому выходу, гори оно все синим пламенем, да пошло оно все. Она шагала по центру аллейки, ровной и убранной благодаря рабочим, которые, к слову, все свернули и свалили на фиг. Ну, и ей время, почешем языкам в другой раз, папуля!

Марта подняла подбородок как можно более выше, он уже, наверное, обернулся и смотрит — так пусть видит, что это не отступление, не бегство, нет!

Правда, ей самой дико хотелось оглянуться, но этого она бы ни за что не сделала, хоть режь, хоть стреляй!

Разве что краешком глаза посмотреть. Повернуть вот так голову…

Движение она заметила в последний момент. Откуда-то со стороны перестроенных склепов к ней катилось что-то небольшое, размером с футбольный мяч или воздушный шарик. Хотя шарики, подумала она, не катятся же, они летают.

Мяч тем временем начал двигаться быстрее и — Марта готова была поклясться! — целеустремленнее. Он мчался к ней, вскакивая на плитах, огибая ножки деревянных скамей, ограды, стволы деревьев. Мигали в свете ближайшего фонаря пятна: черные и грязно-белые — и мигал странный распоротый шов, который становился все длиннее, все шире.

Кто-то ухватил ее за плечи — пальцы были холодными, Марта почувствовала это даже сквозь ткань.

— Мигом туда — отец толкнул ее в сторону, прямо к чьей-то могиле, огороженной частыми, высокими решетками — лезь поверху, дверцы там на замке.

Сам выдернул из-за пазухи небольшой удлиненный предмет на цепочке… почему-то ей показалось — засушенную фалангу пальца, хотя, конечно, это был свисток — и отец дунул в него несколько раз, но зря, вместо трели послышался хриплый, тоскливый звук, не из свистка, а из отцовской груди.

Тогда он оглянулся на нее:

— Ну, что же ты стоишь — быстро! — и сам помчался прямо навстречу мячу.

Она стояла. Просто не могла двинуться с места, все это напоминало бессмысленный сон, когда знаешь, что в темной комнате на тебя караулят клоуны с крысиными зубами или хищная люстра — и все равно заходишь.