Владимир Прягин – Волнолом (страница 14)
Дослушав, зашли погреться в павильончик, где предлагался горячий шоколад и глинтвейн. Устроились за крошечным деревянным столом, и Генрих спросил:
– Ну, и как вам эта… гм… вдохновенная песнь?
– Чувствую в ваших словах иронию. – Она погрозила пальцем. – Но не пугайтесь, я и сама не люблю, когда вот так заунывно. Просто голос у него уж больно красивый.
– Как это правильно называется? Ода?
– Плач любви – потому что чувство у него безответное. Заслуженный старинный жанр, между прочим. Еще у миннезингеров бывает рассветная песня – альба, лейх, пастурель, воспевание времен года…
– Погодите, пастурель – это…
– Это когда пастушка и рыцарь. А само слово – из окситанского языка.
– Вы, оказывается, тоже мастер-эксперт.
– Представьте себе. Даже в университете все это изучала.
– Какой у вас, кстати, был факультет?
– История искусств.
– Серьезно? А такой существует?
– Несколько лет уже. Правда, он пока самый маленький.
– Надо же. Как-то мимо меня прошло. Старею, наверное.
Генрих вздохнул и сделал добрый глоток глинтвейна. Спутница взглянула лукаво:
– Ну-ну, герр фон Рау, не надо кокетничать. Вы вовсе не старый.
– Тогда, знаете, у меня предложение. Называйте меня Генрихом. Если честно, я это «фон» терпеть не могу. А по именам – это, по-моему, вполне современно. Тем более мы с вами со вчерашнего дня – партнеры в расследовании.
– Тогда и вы меня называйте Анной. А почему не любите «фон»? Или вы так образцово скромны, что стесняетесь указания на дворянство?
– Дело не в скромности, просто обстоятельства так сложились. Дворянство мое – не наследное, а пожалованное. Отец был из бюргеров. Сам же я до двадцати трех лет был Генрих Рау, без всяких «фон». А ту историю, после которой мне прилепили благородную приставку к фамилии, не хочется лишний раз вспоминать.
– Это связано с экспериментом, из-за которого?.. – Она не договорила.
– Да, с ним. Когда программу прикрыли, мне дали пинка под зад, а в утешение сунули дворянскую грамоту. Ну и денег еще – довольно приличную сумму, надо признать. Но это было совсем не то, к чему я тогда стремился.
Он махнул рукой, допил свою порцию.
– Впрочем, что теперь говорить. Пойдемте лучше еще послушаем, – Генрих кивнул на помост, который был виден в окно. – Там уже вроде повеселее.
Новый артист выступал в комическом жанре. Персонаж, которого он представлял, был порождением Железного века и звался Ганс Шестеренка. Поставив шляпу с зубцами на край помоста, чтобы зрители могли бросать медяки, он приплясывал, тренькал на лютне и пел куплеты. Генрих и Анна пропустили начало, но поняли, что комик обличает некую ретроградку:
Услышав последнюю фразу, они переглянулись. Анна предложила:
– А давайте его расспросим? Пусть расскажет, чем этот шедевр навеян.
– Давайте, раз уж мы здесь.
Генрих взял ее за руку, и они стали пробираться через толпу. Комик как раз закончил свой сольный номер, раскланялся и спрыгнул с помоста. Беззаботно зашагал прочь, свернул в боковой проход.
Они догнали его в закоулке с тыльной стороны очередного деревянного павильона. Генрих достал из кармана серебряную монету в полмарки и окликнул:
– Любезный, можно вас на минуту?
– Да, благородные господа?
Куплетист сгреб деньги и изобразил шутливый поклон. Он него отдавало шнапсом, а на скуле красовалась свежая ссадина.
– Что за песенку вы сейчас исполняли? Про чертополох на гербе. Может, есть еще что-нибудь подобное?
– О, сударь, что за вопрос? У меня их столько, что хватит на целый сборник. Были бы только истинные ценители. – Он выразительно потер пальцами друг о друга.
– Считайте, что они у вас есть. Мы пропустили начало – можете повторить?
– С искренним удовольствием.
Комик ударил по струнам, открыл рот, но будто бы подавился. Захрипел, мучительно пытаясь вздохнуть. Глаза у него вылезли из орбит, ноги подкосились. Он сполз по стене, завалился на бок, словно бурдюк. Кожа на горле лопнула, и окровавленные шипы полезли наружу.
Глава 10
Анна тихонько вскрикнула, побледнела. Опасаясь, что она лишится чувств от испуга, Генрих подхватил ее и усадил на перевернутый ящик, валявшийся у стены. Сам присел перед ней на корточки:
– Тихо, тихо, не бойтесь. Просто не смотрите туда.
Она послушно кивнула. Он хотел сказать еще что-нибудь успокаивающее, но тут за его спиной раздался смешок, и женский голос произнес:
– Не волнуйтесь, Генрих, девочка не будет смотреть. Она заснет на пару минут, пока мы побеседуем с вами.
И действительно – глаза у Анны закрылись, лицо разгладилось, а дыхание стало ровным. На губах даже появилась улыбка. Библиотекарша мирно дремала, привалившись спиной к стене.
Генрих медленно распрямился и обернулся.
Впервые он видел «фаворитку» вот так – напрямую, а не в отражении на стекле. И мог рассмотреть детали.
На первый взгляд она ни капли не постарела по сравнению с тем снимком двадцатипятилетней давности. Черты, как у античной богини, гладкая чистейшая кожа, густые темные волосы с медным отливом. Да, она и сегодня дала бы фору соперницам на королевском балу – по любым сколь угодно строгим критериям.
За исключением одного-единственного штриха, который смазывал всю картину.
Красота ее выглядела безжизненной, будто погасла искра, освещавшая лицо изнутри. И Генрих знал, в чем причина.
Светопись позволяет (за астрономическую сумму, естественно) сохранить молодое тело. Вот только очарование юности заморозке не поддается. И когда сквозь мордашку цветущей барышни проступает оскал пресыщенной стервы, наука помочь не в силах.
Наверняка «фаворитка» все это понимала, но сдаваться не собиралась. Куда там! Наряд у нее был смелым, если не сказать вызывающим, и опережал движение моды как минимум на пару сезонов. Юбка заметно выше колен, сапожки с тонкими высокими каблуками, короткая, но роскошная снежно-белая шуба. Длинные волосы с тщательной небрежностью рассыпаны по плечам.
– Налюбовались, Генрих?
– Да, – буркнул он, – спасибо. Я, кстати, не знаю вашего имени.
– Можете звать меня Сельмой.