Владимир Прягин – Двуявь (страница 42)
- Почему вдруг?
- Слышали такое выражение - магия чисел? Звучит несколько одиозно, но рациональное зерно есть. Круглая дата - не просто отметка в календаре. В такие дни порой открываются особые возможности.
- В каком смысле?
- Вот представьте - миллионы людей выйдут на демонстрации, другие будут смотреть прямой репортаж. Чувство сопричастности - вольно или невольно - усилится на порядок, станет практически осязаемым. Материализуется, одним словом.
- И что из этого следует? - с подозрением спросил Юра.
- Ну, рассуждая сугубо теоретически, любой материальный объект поддаётся практическому использованию.
Сообразив, что подобное словоблудие можно разводить до обеда, и от этого только заболит голова, студент сказал:
- Хорошо, я понял, спасибо за консультацию.
- Обращайтесь в любое время.
Самохин отключил связь и шагнул на лоджию. Снова вспомнилось, как ровно неделю тому назад он корчился тут от боли, принимая 'чёрную метку'. И если лично ему неделя эта вымотала все нервы, перевернув привычную жизнь с ног на голову, то для всех остальных ничего, по сути, не изменилось. Всё так же стартовали челноки с космодрома, электрички катились по расписанию, а соседский сенбернар совершал ежеутренний моцион. И никто понятия не имел ни о комитетских интригах, ни о пустоглазых 'химерах', ни, тем более, об уродливом городе-двойнике по другую сторону яви.
Сказали бы Юре с месяц назад, что скоро начнутся головоломные - да ещё и опасные! - приключения, он запрыгал бы от восторга. Но теперь, когда они таки начались, всё чаще одолевает тоска по уютной тёплой рутине. Поздравляем вас, товарищ Самохин, тест на неординарность и героизм вы провалили с блеском...
Кусачий северный ветер заставил его поёжиться. Поля чернели угрюмо и неприветливо, Змей-гора застыла в холодном оцепенении, а небо хмурилось всё сильнее.
Завтра на демонстрацию придётся захватить зонт.
Эта простенькая мыслишка неожиданно успокоила Юру - или, по крайней мере, направила его рассуждения в более конкретное русло.
Похоже, он раз за разом совершает одну и ту же ошибку - реагирует на слова Фархутдинова эмоциональным всплеском, вместо того чтобы вычленить из них конкретную информацию.
Вернувшись в комнату, он постарался сосредоточиться.
Предположим, комитетчики в самом деле не могут подсказывать ему напрямую, поэтому вынуждены обходиться намёками. И вот они привозят его на обтёсанную скалу, и начинается трёп про палеоконтакт и Алатырь-камень. Почему именно эти темы? Ну, с первой понятно - подспудная подготовка к тому, что дело связано с космосом. А со второй как быть?
Он снова сел перед монитором, припомнил объяснения Тони и нашёл в сети 'Стих о Голубиной книге'. Да, вот она, та цитата: 'С-под белаго Латыря протекли реки, реки быстрые по всей земле, по всей вселенной, всему миру на исцеление'.
На его, Самохина, взгляд, подобные пассажи несут в себе, в лучшем случае, сугубо фольклорный смысл. Если бы он тогда разговаривал с Фархутдиновым один на один, то, услышав про Алатырь, пожал бы плечами, а через минуту забыл бы начисто. Но рядом стояла Тоня - она заинтересовалась, а потом просветила Юру.
'Всему миру на исцеление...'
Многозначительно звучит - особенно в контексте того, как болезненно отреагирует общество, если не отыщет путь к звёздам.
И, опять же, вряд ли он задумался бы об этом, если бы не девчонка.
Помнится, Юра спросил однажды у комитетчика - зачем Тоню вообще втянули в эту историю? Клейма-то у неё нет. А тот отделался замечанием в своём стиле - она-де может 'помочь по-своему'.
И если исходить из того, что Комитет ничего не делает просто так, то всё это выглядит несколько... гм...
В осенней предпраздничной тишине тренькнул входящий вызов.
Звонила Тоня.
***
Юра замер - паранойя, словно чёрная птица, осенила его крылом. В самом деле, если припомнить факты, то картина вырисовывается вполне однозначная. Едва он получает отметину, как к нему подводят девчонку, которая начинает исподволь влиять на него, подбрасывать темы для разговоров, да так ловко, что никаких подозрений не возникает. Он летит на Марс - она тут как тут, поджидает на космодроме и в последующие три дня не выпускает его из виду, не отходит практически ни на шаг...
Мягкая трель звонка не смолкала. Самохин прикоснулся к браслету и деревянным голосом произнёс:
- Да, я слушаю.
- Ну что ж ты так долго не отвечаешь? Я уже испугалась!
И было в этой фразе столь явное, неподдельное облегчение, чуть приправленное укором, что Юра ощутил мучительный стыд.
Да что с ним такое творится, в конце концов? Если уж Тоню подозревать в коварных манипуляциях, то кому тогда вообще верить? Нет, эти чёрные мысли просто не могут принадлежать ему, студенту Самохину; им вообще не место в реальном мире, где светит солнце и живут люди. Мысли эти могли родиться только в зазеркальном гнилье, в трясине, наполненной ненавистью и страхом, чтобы потом, подобно яду, просочиться сюда - заодно с преддождевой хмарью...
- Прости, - сказал он. - Замешкался немного.
- Как себя чувствуешь? Что с твоими 'химерами'?
- Им, как всегда, облом. Никуда меня не утащат, не беспокойся.
- Уж надеюсь, - проворчала она. - На сегодня какие планы?
- Никаких пока, сижу думаю. А у тебя?
- В обед иду к сестре и к племяшкам в гости - соскучились, требуют. Прям-таки в ультимативной форме! Часов до трёх-четырёх у них посижу...
- А потом я тебя перехвачу. Как ты на это смотришь?
- Очень даже положительно!
- То-то же. Только адрес мне скинь, я тебя у подъезда встречу.
Отключившись, он подумал, что времени ещё остаётся много, и не мешало бы распорядиться им с толком. Не сидеть же, тупо пялясь в экран?
Следует, пожалуй, прочнее закрепить связь с зазеркальным городом. Независимо от того, реален ли другой мир или существует лишь в воображении Юры, сведения оттуда приносят пользу - история с Кириллом тому наглядное подтверждение.
Да, действительно, дело сдвинулось с мёртвой точки, как только вспомнились подробности сна. Так, может, успех удастся развить, если и тамошний сыщик получит полную информацию отсюда, с солнечной стороны? Он ведь тоже ищет путь к амулету, собирает подсказки.
Как говорится, одна голова хорошо, две - лучше.
Едва эта мысль оформилась, отметина на руке напомнила о себе, ожгла короткой саднящей болью. Самохин, сочтя это подтверждением своих выводов, взял куртку и шагнул за порог.
Помнится, сыщик во сне собирался с Риммой на медноярский вокзал. Раз существует такая точная географическая привязка, то почему бы ей не воспользоваться? На Тепличной это уже сработало, а ведь тогда студент действовал почти наугад...
Солнце поднималось всё выше, пугливо шарахаясь от чумазых чудовищ-туч, но те раз за разом прихватывали его за бока, напирали нагло и грузно, заслоняли сальными космами. Окрестности Змей-горы то затенялись, тонули в преждевременных сумерках, то вновь наполнялись светом.
Колхозный базарчик, лежащий на полдороги к станции, галдел на разные голоса, народ пёр оттуда с полными сумками. Помидоры в авоськах краснели в революционном угаре.
Зато в электричке было тихо и сонно - полупустой вагон, пронизанный солнечными лучами, постукивал по рельсам неторопливо, будто машинист расслабился, зная, что на работу сегодня никто не едет.
Сойдя в Медноярске, Юра побродил по перрону, прикидывая, с чего лучше начать. Полюбовался отражением неба в стеклянной стене вокзала, проводил взглядом тяжело нагруженный товарняк.
Итак, поставим себя на место сыщика из сонной страны. Куда он направится первым делом, когда окажется на вокзале? Кто ж его знает. Может, сразу в буфет, чтобы принять на грудь для стимуляции мыслительной деятельности. У них же там наверняка разливают водку - палёную, обжигающе-мерзкую...
Ощутив на языке горький привкус, Юра украдкой сплюнул. Надо поосторожней с фантазиями - слишком уж чётко функционирует трансфер ощущений из зазеркалья.
Он вошёл в здание вокзала, задумчиво огляделся. Прозрачные стены, электронное табло с расписанием, справочные терминалы, автоматы для продажи билетов; свет и простор, негромкие голоса.
Нет, не вариант - в том мире всё будет выглядеть по-другому.
Юра снова выбрался на перрон. Пожалуй, якорь лучше оставить здесь, под открытым небом. Железнодорожные пути - ориентир, остающийся неизменным по обе стороны яви.
Тупичок, куда упиралась ближайшая колея, украшала мини-клумба с высоким - примерно по пояс - бортиком. Студент, подойдя, достал из кармана маркер.
Усмехнулся, вспомнив о летающих камерах наблюдения, которые сейчас, вполне вероятно, снова берут его на прицел. Ладно, пусть товарищи чекисты порадуются, если больше нечем заняться.
Давайте, ребята, ловите красивый кадр.
Он начертил на бетоне окружность с косым крестом, а прямо под ней написал печатными буквами: 'Вспоминай'.
Перрон покачнулся.
Стылый, пропитанный влагой ветер хлестнул Самохина по лицу, тень пала на Медноярск, и отвратительно-тонкий писк заполнил пространство. Фигуры людей вокруг утратили плотность, превратившись в блёклые миражи, а рельсы и линии проводов, наоборот, обрели невыносимую резкость, блеснули хищно и зло, будто пытались вспороть этот мир по швам, чтобы вывернуть его наизнанку.
Потом всё стало по-прежнему.
Юра осторожно повертел головой - народ вокруг, спеша по своим делам, не обращал на него внимания; над привокзальной площадью кружились маршрутки. Рисунок на бортике клумбы чернел простецки и безобидно.